Эпохальная битва в песочнице: пара ответных выстрелов (К статье «Критика метамодерна» Павла Минки)

АВТОР: МАРИЯ СЕРОВА.

Хотелось бы прокомментировать утверждения Павла Минки касательно метамодерна и всего, что с ним связано (ответ на статьи «Критика метамодерна» и «Метамодернизм: на пороге новой секты»).

Итак, первая цитата:

 

 «Развитие может идти только по следующему пути: во-первых, конкретизация, что же такое на самом деле метамодернизм. Сейчас под этим понимают все что угодно. Это тотальная неопределенность»

 

В своей статье Павел все время напирает на конкретизацию, на формирование чего-то определенного, какой-то четкой и твердой концепции, без которой «секта» метамодернизма не внушает ему должного доверия, да и не понятно, можно ли ее сектой назвать – слишком все размыто. Вопрос хороший. Паблику РМ (Русский метамодерн) уже полтора года, а я совершенно не имею желания прописывать что-то конкретное. kezrnezpcuqСтала анализировать свое поведение и обнаружила, что самое важное для меня – это собирать и публиковать мнения, концепции разных людей, объединять, сводить, разговаривать, причем качество этих мировоззренческих концепций как бы не имеет для меня значения. Важны связи, контакт, умение слышать, развиваться. Сейчас РМ представляет собой живой интертекст, с огрехами, помарками, иногда, не очень умными репликами. Но, так или иначе, единый образ все же складывается и работает. Рваное, шероховатое полотно, сквозь которое, по отзывам некоторых, поступает «глоток свежего воздуха». Вопрос – обеспечит ли стройная концепция этот самый глоток? Стройность и железная логичность построений – это ли точная гарантия того, что система заработает? Какой должна быть система, которая может объединить людей?

Иногда я думаю – а не является ли метамодернизм произведением искусства? Искусственно сконструированным из мыслей, чувств, информационных потоков, разнообразных интенций — непонятным неопознанным явлением? Но непонятным только потому, что с таким искусством мы еще не сталкивались, а если и сталкивались, то не считали его за искусство. И «ненастоящесть», шероховатость здесь как раз и играет главную роль. Потянешь ниточку – а оно все и распустилось. Информационный феномен в информационную эпоху. Зов кита в глубоководном море. Меня как бы нет, но я есть. Тот самый ноль-объект о котором грезило все искусство 20 века. Все это напоминает мне работы Энтони Гормли и то, что он говорит о них: «Эти скульптуры — антенны. Их почти нет». Может быть то, что способно нас объединить, стать той самой антенной – должно «почти не быть»? Недавно разговаривала со своей подругой, она художник. И она высказывала опасение, что когда метамодернизм превратиться в стратегию, в стиль, во что-то конкретное — вот тогда-то настанет конец. Я тогда пожала плечами и сказала, что это почти невыполнимое дело и непонятно, как этого добиться. Как выразить мысль, передать ощущение без формы.

Вернемся к отсутствию критериев. Это отсутствие критериев руководило мной, когда я решила развивать линию Аккера, Вермюлена и Тернера – некоторые пункты и манера изложения заметок и манифеста действительно не сильны. Павел пишет об этом: «Вообще, если бы мне дали почитать эту работу без указания, кто автор, я бы решил, что это либо какой-то студент-третьекурсник, который учится то ли на философском факультете, то ли в художественной школе, либо же человек, который только пробует писать, и у него это плохо выходит – новички часто неправильно строят текст, и в нем теряется всякая связь между предложениями, абзацами и словами». Но для меня это не было показателем, мне ничего не мешало, точно так же, как ничего не мешает сейчас ставить рядом тексты вошедших в историю философов, с репликами зашедших в паблик. Любая мировоззренческая  или философская система имеет право на существование, любая глупость – обоснована и вплетена в контекст жизни человека. Это всего лишь процесс, одно из. Без сомнения, есть в этом восприятии что-то от юродства. «Причину невероятной актуальности юродства в России надо искать в ориентации русской культуры на Абсолют, скрывающийся за обманчивым фасадом реальности. Чтобы пробиться к последней правде, на многое можно пойти».

Думая о том, есть ли мировоззренческие критерии, которые дают пропуск в метамодернизм – приходит на ум, что это желание переживать целое, вопреки существованию частного, умение принять точку зрения другого и принять другого вообще (идиота, младенца, недальновидного человека) – именно поэтому интертекст РМ строится из кубиков совершенно разного теста и качества. Возможно, всю эту концепцию стоило построить не на «шизоидных» (по мнению Павла) идеях Аккера и Вермюлена, а на агу-агу грудного младенца. Это был бы более радикальный и точный жест.

Готов ли ты быть частью большего? Готов ли поступиться частным, ради целого? Готов ли отказаться от иерархичности, снять оценки с чужих суждений, просто принять их, как часть мира? Готов поверить в то, чего нет? Готов ли принять слово, которое по Павлу Минке «есть, но реально ничего не обозначает» — то есть идеальную пустоту? Если да – то ты метамодернист.

 

«Я не знаю, как далеко зайдет Серова в создании новой религии. Пока это все, конечно же, инфантильно»

 

Если метамодернизм и религия, то религия любви, ноль-объекта, ликвидации границ, уничтожение фетиша иерархий ради единства. Но, видимо, с одним условием – «вход только для сумасшедших».

«Ход от «ничего» ко «всему» — самый распространенный в русской мысли, как славянофильской, так и западнической. Его можно найти у Н. Гоголя, И. Киреевского, В. Белинского, А. Герцена, Ф. Достоевского, В. Соловьева. Раньше всего сработал этот логический прием у первого оригинального русского мыслителя П. Чаадаева, который в первом своем философском произведении объявил Россию страной, ничего не давшей миру, а во втором и последнем — страной, призванной примирить все противоречия.

Если восточное откровение о Ничто перефразировать в терминах русской религиозной интуиции, получилось бы, что «атман» непостижим, ибо постигается, неприкрепляем, ибо прикрепляется, и т.п. Именно положительные действия служат средством обнаружения этого Ничто, которое проявляется в незаконченности, обессмысливании самих действий. Белинский писал: «Русская личность пока эмбрион, но сколько широты и силы в натуре этого эмбриона, как душна и страшна ей всякая ограниченность и узость. Она боится их, не терпит их больше всего — и хорошо, по моему мнению, делает, довольствуясь пока ничем, вместо того, чтобы закабалиться в какую-нибудь дрянную определённость».

«Потёмкинская деревня» выступает в России не просто как политический обман, но как метафизическое разоблачение обманности всякой культуры, всякого положительного делания. Это видимость такого рода, которая почти не скрывает своей обманчивости, но и не разрушает её целенаправленно (как индийская духовная практика ставит целью разрушить Майю, иллюзию), а заботится об её сохранении в качестве видимости, ничем не собираясь ее обосновать и заполнить. Промежуточный слой между «есть» и «нет» — та грань, по которой скользит это «очарованное странничество» русского духа. И таково промежуточное место этого религиозного опыта между Востоком и Западом: полупризрачные постройки позитивного мира, вечно стоящие в лесах, через которые вольно гуляется ветру, — постройки, всем своим видом говорящие, что они никогда не будут достроены, что начаты они вовсе не для того, чтобы получить завершение, а чтобы пребывать в этой блаженной, ничего не заполняющей, но не совсем опустошённой середине, в царстве «оставленного мгновения»

Российская духовность была и остается духовностью первого дня творения, когда Дух носился над темными бескрайними водами. «Земля же была безвидна и пуста, и тьма над бездною, и Дух Божий носился над водою». Бездна еще не приняла Духа в себя как принцип разделения и формы, не расчленилась на свет и тьму, сушу и влагу…

Отсюда такие характерно русские качества «витания над бездной», как удаль и тоска, порыв и замирание, томление от окружающей пустоты и необъятной задачи миротворения. Это Дух до оформления мировой материи, — еще мечущийся, грозно вздымающийся, стелющийся над темным ликом бездны, над зыбкой водной стихией. В таком состоянии Духа запечатлена Русь, где как бы еще не свершилось творение мира.

Здесь Дух, не растративший себя в разделениях вещества, еще наиболее целен, могуч, грозен, не имеет «вида», как сама бескрайняя равнина, где, по словам Гоголя, «открыто-пустынно и ровно все… ничто не обольстит и не очарует взора». И дальше: «Но какая же непостижимая, тайная сила влечет к тебе?» Эту непостижимую и тайную силу и заключает в себе Дух, который еще ничего не оформил и сам не оформился, но, как птица-тройка или как безначальное слово-песня, парит над бездною.

Поэтому русское искусство является в основном «духовным» — не только у Гоголя, Достоевского и Толстого, но и у Горького, Маяковского и Платонова, и далее — у И. Кабакова, Д. Пригова, В. Сорокина, Т. Кибирова — вовсе не потому, что искусство ставится на службу какой-то внешней для него религиозной цели и идеалу, а потому, что искусство заполняет своей «духовностью» религиозные пустоты. Это даже и не искусство как формотворчество, искусное творение совершенных и завершенных форм, а скорее художество, то есть размокание вещи в краске, растворение мира в видении художника, порывы духа, налетающие на предметность в смутной жажде ее преображения. Русское художество (в отличие от западного искусства), как и русское мыслительство (в отличие от западной философии) — это и есть та приблизительная, расплывчатая форма, в которую выливается то, что остается религиозно непроявленным: духовное томление и жалоба, вопрошание о последних смыслах бытия, на которые не дает ответа никакое вероучение» (Эпштейн).

Отдельно хочется обсудить строчку Павла, от которой меня аж затрясло: «Кстати, секта всегда начинает с отбрасывания прошлых религий, что нужно, как утверждает Серова, сделать, и начинает говорить о том, что представляет единственный истинный путь».

На сайте «Постмодерн» самим же Павлом было опубликовано интервью, в котором я говорила следующее: «Главный пункт нашей философии — это антитоталитарность. Каждый человек должен исходить из своего внутреннего кода: склонный к политике — заниматься политическим искусством, склонный к сакральному — сакральным. Вот и всё. Это и есть путь индивидуальной морали — никаких прописных истин, каждый должен разгадывать свой код самостоятельно и двигаться по собственному пути.

Русский метамодерн — это попытка выровнять пространство современного искусства, в котором сакральные темы табуированы. «Манифест метамодернизма», написанной Люком Тёрнером, тоже содержит в себе пункт о том, что «художники могли бы взять на себя поиски истины». То есть, в принципе, мы говорим об одном и том же. Достоевский, кстати, был из породы «вечно сомневающихся», что не мешало ему иметь мощный вектор вертикального развития. Может ли быть метамодернистом агностик или атеист — разумеется, да, потому что мы говорим об индивидуальной морали, о той степени религиозности или не религиозности, которая дана человеку от природы. Атеизм и предельные ценности человеческого существования никоим образом не противоречат друг другу: материалисту ничего не мешает броситься в ледяную воду, спасти ребенка и умереть от воспаления легких — степень религиозности тут не играет никакой роли, играет роль расстановка жизненных приоритетов и степень ответственности за окружающий мир».

Кем надо быть, чтобы утверждать, что кому-то надо что-то отбросить и ты знаешь единственно истинный путь? Лично я рассматриваю возможность того, что никакого высшего начала не существует и жизнь – чистая случайность. Но при этом стараюсь воплощать свой опыт соприкосновения с Неслучайностью. Кстати, это хороший пример метамодернистского колебания, при котором ты совмещаешь в себе две противоположные идеи и это тебе ничуть не мешает двигаться  вперед, а только помогает оставаться адекватным.

И про искусство. Любимый аргумент Павла – «нового искусства нет!» Когда показываешь ему новое искусство (Олафур Элиассон, Джеймс Таррелл, Энтони Гормли, Тони Крэгг, Заха Хадид, Вульф Прикс), на это он говорит – «есть, да не ваше!» Будет и наше. Еще один его аргумент – искусство условного «постмодернизма» не представляет собой монолит, всегда есть течения, которые не вписываются в него и вот их-то мы берем и выдаем за метамодернизм. Это всегда есть и будет – полифония стилей и направлений, но есть нечто, что отражает дух времени или состояние определенной группы людей сильнее всего. Засилье такого кича и пастиша как братья Чепмен, Джефф Кунс, Пьер и Жиль отражает период нашего детства и взросления, наше поколение действительно воспитано МТV, наша среда была довольно агрессивна и цинична. И так же – общее место то, что в нас накопилась усталость от этих форм. Эпштейн пишет: « Мы обучены терпимости и открытости постмодерном, но когда видишь постмодернистски сделанные фильмы, понимаешь, что невозможно согреться сгоревшим углем. Шлак не горит, постмодернизм не работает». «Омерзительная восьмерка» Тарантино уже не цепляет. Зато «Выживший» Иньярриту снят так, как, казалось бы, уже нельзя снимать – достоверность, документальность, почти отсутствие слов и первобытное, природное проживание, ощущение тела, земли и крови. «Отказ от любых возможных удобств, мыслительных конструкций и концепций, которые не позволяют человеку чувствовать себя в лесу так, как чувствовал бы себя в нём зверь».

Ответить

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *