Лакан и де Сад

АВТОР: НИКИТА АРХИПОВ.

lakanЛакан читает «Жюстину»: о функции прекрасного в текстах де Сада

В процессе чтения «Жюстины» де Сада сложно не заметить одну крайне сильно бросающуюся в глаза деталь: тело Жюстины не поддается деструкции. Оно всегда неизменно, сколько бы страданий не было наложено на него. Любые старания садовских либертенов оборачиваются тем, что Жюстина оказывается все столь же прекрасной, какой ее описывали нам еще на первых страницах. Достаточно интересный ответ на вопрос о том, почему так происходит, дает Лакан в своем семинаре по этике психоанализа.
Какова функция прекрасного в измерении желания? Лакан говорит о прекрасном, как фундаментальном барьере, что воспрещает нам доступ к тому ужасу, которым ознаменовано приближение к Вещи (*), как о барьере, что блокирует деструктивное влечение. Лакан говорит об этом следующим образом: “[…] прекрасное способствует приглушению желания, торможению его, и его, я сказал бы, обезоруживанию. Явление прекрасного запугивает желание, налагает на него прещение”.

Явление прекрасного запугивает желание, налагает на него прещение

Как ни странно, но размышление о прекрасном у Лакана предваряется вопросом о скуке. О той скуке, что охватывает нас, когда мы читаем де Сада, а в частности те многочисленные сцены наслаждения, столь скрупулезно и подробно описанные автором. Скука, которая особо усиливается монотонными размышлениями садовских либертенов, является ответом бытия (**) (неважно чьего: читателя или автора) на приближение к пылающему очагу (или абсолютному нулю), который психика субъекта не выдерживает. В конечном счете все это заканчивается простым перелистыванием страниц в ожидании чего-то другого.

Скука появляется здесь как процесс сопротивления по отношению к невыразимому и невыносимому присутствию Вещи. Таким способом психика стремится заполнить то ничто, которое обнаруживается, когда субъект приближается к объекту своего «инцестуозного» желания. Этот грустный «ответ бытия», однако, не мешает субъекту продвинуться в направлении той центральной пустоты, где тело ближнего расщепляется, поскольку именно в такой форме представляется доступ вещи, т.е. в форме деструктивного влечения.

Тем не менее, на примере садовской Жюстины мы видим, что момент расщепления тела так и не наступает. Вместо ожидаемого результата тело Жюстины не помечено никакими изменениями:«Жертва не только благополучно переживает дурное с ней обращение, но даже не теряет нисколько своей чувственной привлекательности, к которой авторское перо, как во всяком описании такого рода, неизменно вновь и вновь возвращается, отмечая ее самые прекрасные в мире глаза, трогательные и жалобные черты. Настойчивость, с которой автор наделяет своих героев столь стереотипными характеристиками сама по себе наводит нашла размышления»

Этот садовский прием создает определенные трудности, поскольку скука, хотя и имеет место быть, но деструктивное влечение, которое скука призвана затормозить, тем не менее, реализуется. Реализуется, но не достигает своей цели. В конце сеанса Лакан объясняет это как классическую привычку невротиков, которая заключается в том, что субъект не допускает своего сближения с «неведанным самому себе ужасом».

В следующем семинаре проблема неуязвимости тела Жюстины решается Лаканом совсем иным образом. И решением является категория Прекрасного, с которой и было начато изложение. И если скука является не действенным барьером против деструктивного желания, то прекрасное справляется с этим (как видим на примере Жюстины).

Если иногда прекрасное трактуется как нечто, что ведет нас к безнравственности или толкает к преступлению, то лакановское прекрасное, напротив, есть барьер, что задерживает влечение к смерти и осуществление его губительных последствий. Прекрасное останавливает агрессию, защищает от нее, но при этом указывает нам, в какой стороне находится сфера деструктивности (опять же пример Жульетты в этом смысле очень яркий). Функция прекрасного амбивалентна, поскольку оно одновременно выступает невосприимчивым к оскорблению (Outrage — оскорбление, ущерб), но при этом является тем, что провоцирует это. Таким образом, садовский фантазм также амбивалентен. Неуничтожимость садовской жертвы становится одним из типичных элементов садистского сценария: Если страдание не ведет жертву к расщеплению, то потому, что для садовского субъекта объект мучений должен сохранять свою возможность быть неуничтожимым. В этом фантазме и проявляется функция прекрасного в садовских текстах. Ответом для де Сада является его выдумка с телом Жюстины. Именно неуязвимость ее тела есть садовский способ кружить вокруг Вещи. Даже смерть Жюстины в этом смысле показательна: она не была подвергнута пыткам, в результате которых изуродованная телесными пытками умерла бы, но просто была поражена молнией (этот прием также может быть объяснен как работа прекрасного (***)).

*Вещь или Das Ding (нем.), которую Лакан постоянно упоминает в рамках своего семинара по этике является чем-то, что расположено по ту сторону языка и бессознательного. Непознаваемое x, что не имеет возможности быть символизированным. «Вещь» — объект желания матери. То самое нерепрезентируемое s1, означающее которого (S1, т.е. означающее нехватки) так никогда и не имело никакого объекта. Принцип удовольствия есть то, что удерживает субъекта на определенном расстоянии от Вещи и заставляет его циркулировать вокруг нее. По большому счету Вещь — зияющая дыра на месте желания, куда субъекту путь заказан. Наиболее нелепым, по выражению Лакана, образом этой вещи может быть тело матери. Вещь является развитием фрейдовского понятия, которое определяется как «объект по отношению к которому функционирует принцип удовольствия». Также этот термин содержит отсылку к Хайдеггеру и его тексту под названием “Das Ding”. Как для Лакана, так и для Хайдеггера вещь располагается на стороне смерти, поскольку именно смерть является секретом бытия. Смерть, как и вещь, также не может быть символизирована (у Хайдеггера в свою очередь речь идет о том, что смерть не представлена в сущем).

**В переводе Александра Черноглазова употребляется слово «существо». В оригинале Лакан использует слово “etre”, которое действительно может быть переведено как «существо», но также возможен и другой перевод: бытие. В период, когда Лакан давал свой семинар по этике он все еще хайдеггерил, поэтому не исключено, что такой перевод лучше передаст те или иные коннотации.

***Интересно, что в рамках этих размышлений намечается скрытое противоречие с тем, что говорит о прекрасном (как о Грации) Сартр. Ведь сартровский садист пытается привести свою жертву не к прекрасному, а как раз к непристойности, которая выразится в том, что фактичность тела другого поглотит Грацию.

Лакан о функции прекрасного: от де Сада к Софоклу

На протяжении всего седьмого семинара (Этика психоанализа) Лакан наиболее активно ссылается на два источника, комментарию которых, по сути, и посвящен этот семинар: ряд произведений де Сада (в частности речь идет о «Жюстине») и трагедию Софокла «Антигона». Размышления посвящены попытке понять, по каким причинам Лакан делает столь странный прыжок от Сада к Софоклу. 

На основе чтения де Сада Лакан определяет специфику прекрасного и на примере Жюстины показывает, каким образом оно функционирует в тексте де Сада. Неуязвимое тело Жюстины — следствие работы прекрасного, которое перегораживает дорогу деструктивному влечению*, с которым связывается доступ к Вещи, лежащей на стороне смерти. С одной стороны речь идет о том, что прекрасное (сразу после блага) останавливает деструктивные позывы (тело Жюстины остается невредимым), но с другой стороны указывает им дорогу (Жюстина выбирается либертенами отнюдь не случайно).

После своего комментария к «Жюстине» де Сада Лакан переходит к анализу греческой трагедии. И вопросом является, какова может быть концептуальная связь между Жюстиной и Антигоной, которую Лакан решает проанализировать в конце семинара по этике?

Этот переход делается в силу сразу нескольких причин. Одной из них является аналогия с прекрасным, которое выполняет схожую функцию в обоих текстах. В случае с Антигоной мы также наблюдаем рассвет ее красоты, и можно даже сказать блистательность, в тот момент, когда она приближается к Вещи, объекту своего желания, которое является смертоносным для нее. Сияние Антигоны в тот момент, когда она, внимая своему смертоносному желанию, идет против законов своего города, свидетельствует об ее приближении к чему-то, что за этой красотой себя скрывает. Красота Антигоны схожа с той красотой, которая предохраняет садовскую жертву от повреждений. Эта красота, как и в случае с Жюстиной, принадлежит к порядку прекрасного, о котором Лакан говорит следующее: «Что до остального, то мне кажется, что в природе прекрасного оставаться невосприимчивым к оскорблению и в его структуре эта составляющая является значимой».

В природе прекрасного оставаться невосприимчивым к оскорблению и в его структуре эта составляющая является значимой

Антигона прекрасна, но по ту сторону этого прекрасного скрывается что-то пугающее. И это «пугающее» (если уточнять, что же так пугает, то речь идет о последствиях того желания, что живет в Антигоне, а последствием является ничто иное как смерть) постепенно будет набирать свою силу на протяжении всей пьесы и в конце концов приведет Антигону к погребению заживо, поскольку до самого конца она будет непреклонна в своем желании похоронить брата. Именно это «нечто» скрывающееся за красотой Антигоны заставляет Лакана обратить внимание на греческое слово Atè. Что такое Atè? Это слово хор постоянно произносит в своем разговоре с Антигоной. Хор упрекает ее в попытке идти в направлении своего Atè, и даже по другую сторону своего Atè. Atè можно перевести как «несчастье» или же прилагательным «ужасный», о чем Лакан, однако, говорит, что эта версия перевода является слабой, предпочитая оставить оригинал. Язык в данном случае говорит сам за себя, поскольку чт (о), кроме смерти, мы можем представить по ту сторону нашего Atè, т.е. по ту сторону чего-то, что несет нам несчастье или же является для нас ужасным (atroce)? Вполне возможно в силу этого Антигона и говорит уже в самом начале, что она мертва. Именно в месте, лежащем за пределами этого Atè, и находится Вещь, относительно которой функционирует принцип удовольствия (**). В конечном счете Антигона действительно преодолевает барьер прекрасного и сталкивается с тем, что, нарушив законы города (пойдя против Другого) переживает то, что Лакан назвал second mort (т.е. вторая смерть) (***). Речь не идет о смерти в буквальном смысле, т.е. о смерти как физическом феномене. Погребение Антигоны заживо в первую очередь отсылает к тому, что она исключается из Символического. Погребение заживо приводит ее к нахождению по ту сторону Символического. Если изначально проблема второй смерти коснулась ее брата, то впоследствии это наказание настигает Антигону, похороненную заживо и заключенную в пространстве между двумя смертями (т.е. смертью физической и второй смертью). Бытие между двумя смертями подразумевает в первую очередь такое положение, когда смерть и жизнь переплетаются вместе, что мы и видим на примере Антигоны, заточенной в гробнице.

Функция прекрасного, как и в случае с Жюстиной, проявляет себя в том факте, что Антигона не умерла от истощения, которое наложило бы на нее долгое пребывание в гробнице. Она сама выбрала свою участь, а ее тело, как и тело Жюстины, не было изуродовано или повреждено палачом, что, однако, не меняет огромную разницу между двумя субъективными позициями этих персонажей.

Функция прекрасного, однако, выявляет себя не только на примере событий, что происходят непосредственно с Антигоной, но и накладывает определенный эффект на поведение Креонта, который и уготовил ее участь быть погребенной заживо. В конечном счете, как и весь город, Антигон, хотя и не без помощи старца Тиресия, также соблазняется сиянием Антигоны и велит отменить свой указ.

*Первую часть этого поста можно прочитать в других заметках автора.

**Антигона в своем желании устремляется по ту сторону принципа удовольствия. Ее пример показывает, что нередко наше желание сулит не только удовольствия, но порой и такие последствия, которые могут привести даже к смерти. Именно поэтому субъект испытывает столько трудностей с реализацией своего желания. Желание всегда в некотором смысле является обоюдоострым мечом. Причина проста: оно связано не только с удовольствием, но и с тем, что лежит по ту его сторону.

***Лакан называет ситуацию Полиника второй смертью по достаточно простой причине. Креонт наказывает Полиника за предательство своего полиса тем, что отказывает ему в погребении. Однако, почему погребение настолько важно? Дело в том, что при погребении регистр бытия того, кто носил то или иное имя при жизни, запечатляется и сохраняется актом погребения. Тем или иным образом, эта смерть отпечатывается в символическом: в виде надгробного камня или чего-то еще, что свидетельствует о том, что такой человек, когда-то ходил по земле. Если этого не было сделано, то человек умирает не только физически, о и стирается любой след того, что он когда-то существовал.

Также стоит сказать, что другой концептуальной связью, которую Лакан переносит из анализа произведений де Сада в свой анализ Антигоны, является тема второй смерти. Вторая смерть — тот фантазм, которым грезит Сен-Фон в отношении своей жертвы, мечтая о том, чтобы последняя умерла сразу дважды. В контексте лакановского анализа Креонт в некотором смысле отождествляется с садовским либертеном, поскольку, как и Сен-Фон, он желает Антигоне и ее брату не просто казни за нарушение законов города, но пытается предать забвению сами их имена, стерев из Символического свидетельство того, что такие два человека когда-то существовали. Такими образом, действия Креонта в некотором смысле пересекаются с тем, что происходит в фантазме Сен-Фона.

https://vk.com/m_s_a_d_e

Ответить

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *