Религиозная сфера в эпоху постмодерна

АВТОР: ЮРИЙ НАРИЖНЫЙ.

73oGcvnWo4oПоколебав доверие к законодательному разу­му, отказавшись от его услуг, постмодерн убрал тем самым все преграды для проникновения в интеллектуальную сферу мистики, иррационализма, эзотеризма и т.д. Начало XXI столетия характеризуется невиданным прежде интеллектуальным плюрализмом, когда все дозволено и все оправдано, но по новым — постмодернистским меркам. Постмодерн переосмыслил факт «смерти Бога» в культуре, приписав ему позитивный смысл, который состоит в том, что теперь перед каждым чело­веком открылся горизонт более свободного чувства божественного бытия, не скованного догматами и иными традициями ведущих мировых религий, и,  прежде всего, христианства. Происходящие в религиозном сознании человечества трансформации приветствуются как начало прорыва к новым ти­пам и формам религиозного мировосприятия, сво­бодным от диктата традиционных религий.

Можно с уверенностью сказать, что  даже в сфе­ре интеллектуально-познавательной деятельности наметился поворот к сближению науки с религи­ей, ослаблению противоположностей между субъ­ектом и объектом, духом и материей, уменьшению агрессивности исследователя в отношении к при­роде, примирению сознательного и бессознатель­ного, рассудка и души.

В начале третьего тысячелетия общественное сознание характеризуется сложностью и многоплановостью. В нем на равных уживается наука, мифология, герметизм, мистериальные религии, воззрения Востока (буд­дизм и индуизм), гностицизм, архаика и т.д. По сути,  в современную культуру вернулись все древ­нейшие формы сознания, включая языческие.

Встреча Востока и Запада. Глобальная ментальная революция ХХ века. К середине ХХ века явственно обнаружилось, что новая эпоха имеет существенные отличия, а именно: западное сознание лицом к лицу столкнулось с «незнакомцами», «чужаками», с экзотическими или архаическими культурными мирами. Этому с одной стороны способствовали открытия глубинной психологии (К.Г.Юнг) и трансперсональной психологии (С.Гроф, К.Уилбер и др.), а с другой — современная этнология открыла внеевропейские этнические группы. В результате этих открытий и встреч западный мир встал на путь радикальных перемен. Если открытие З.Фрейдом индивидуального бессознательного было воспринято как коперникианский переворот в антропологии и психологии, то последующим открытиям К.Юнга и С.Грофа трудно найти в истории самопознания человечества аналоги по масштабам и значению. Благодаря им человеческое знание обнаружило невероятные миры в человеческом бессознательном. Каждое из этих открытий влекло за собой прорыв на новый уровень неведомого, кардинально разрушая представления как о человеке, так и о Вселенной в целом. Погружение в «пучины» коллективного бессознательного, в чем-то аналогичные поискам океанологов и спелеологов, позволили по-новому исследовать древнейшие сокровища культуры — мифы, символы, архаические образы. Во мраке бессознательного были обнаружены архаичные пласты психической жизни — некие «живые ископаемые».

Вторая половина ХХ века была ознаменована мощным внедрением Азии в европейскую Историю, а также пробуждением «первобытных» народов, начавших оказывать все большее давление «чуждой», «незападной» духовности. Философским ответом на завязавшийся диалог культур стала вначале герменевтика, а с 70-х годов — целый веер постмодернистских философских концепций. Существенным научным прорывом, в котором нашло отражение новое понимание ментальных структур, стало религиоведение в лице выдающихся представителей «традиционализма» — М.Элиаде, Р.Генона, Ю.Эволы и др. Благодаря их работам был, как бы заново открыт «рассеявшийся религиозный опыт», устраненный доминировавшим в европейской культуре христианством. Находясь у истоков изучения фундаментальных религиозных структур, М.Элиаде в 1960 году высказал предположение, что встреча с «другими» для европейской культуры окажется рано или поздно чем-то вроде нового типа религиозности. А объединенными усилиями востоковедов, этнографов, глубинных психологов, историков религии, философов и антропологов будет получено целостное знание о человеке, что обеспечит взлет нового гуманизма, имеющего планетарный и даже вселенский характер. Однако такое целостное знание может быть лишь результатом новой методологической установки исследователей: при изучении человеческого духа и человеческой духовной истории необходима уже не «объективность», но «эмпатия» толкователя, «симпатия» переводчика, обеспечивающая проникновение в суть экзистенциальной ситуации диалога культур Востока и Запада. Необходимо было навсегда отказаться от понимания «дикарства» и примитивности первобытного, архаического человека как проявления неразвитости и бескультурья. «В обширной «серой массе» культурных фактов, относящихся к так называемым народам «без истории», мы начинам более четко различать определенные силовые линии, начинаем замечать историю там, где привыкли встречать «первобытных» или «диких» людей», — писал М.Элиаде.

Традиционалисты поставили себе непростую задачу объединения результатов исследований многих научных направлений с целью показать ценность культурных вселенных незападных людей, задачу изменения представлений о них как об инфантильных или девиантных образцах некоей Образцовой или Канонической общечеловеческой культуры. Процесс культурного симбиоза, однако, происходящий с ошеломляющей скоростью, к концу ХХ века привел к неожиданным результатам, которые никак нельзя назвать положительными. В настоящее время исследовательский пафос традиционалистов должен быть поддержан именно потому, что культурные творения незападных народов оказались не только опасными для европейской ментальности, но могут оказаться гибельными. Культурный симбиоз порою гипертрофирует обнаруживающиеся ужасные и отклоняющиеся от норм (европейской культуры) образцы, выражающие иные парадигматические ситуации людей, принадлежащих к культурам иного типа, движимых иными историческими силами. Культурный мир европейского человека под их воздействиями может радикально трансформироваться, если удастся восстановить остатки скрытой религиозности.

Традиционалисты своей сверхзадачей считали поиск средств восстановления того, что еще может быть восстановлено, т.е. той части тайной и зачаточной истории, от которой европейский человек оказался отсеченным, и содержание которой он уже не в силах расшифровать без опоры на опыт Востока и углубления в структуры архаичного сознания. По их мнению, встреча эта вписана в судьбу Истории, и ее нельзя избежать: логика исторического развития требует возвращения к истокам — к Сакральному, что могло бы послужить основой для нового гуманизма будущего.

Однако традиционалисты, эти «пламенные реакционеры и убежденные консерваторы», считали, что человечество регрессирует, движется вспять, вырождается, потеряв в начале своей истории (вернее «по ту сторону времени») примордиально-райское состояние. Согласно их взглядам «каждая история является, в некотором смысле, деградацией и исчезновением сакрального, но сакральное не перестает проявляться и в каждом новом проявлении возобновляет свою первичную тенденцию к тотальному и полному раскрытию… История не может парализовать спонтанность иерофании: в любой момент возможно более полное раскрытие сакрального».

Между традиционалистами и М.Элиаде — одним из крупнейших мыслителей ХХ века — существует целый комплекс скрытых влияний, однако он в большей степени связан с эмпирическими исследованиями, а не с философскими спекуляциями. Будучи выдающимся этнографом, культурологом, историком религии, он работал на стыке мистицизма и науки, культурологии и аналитической психологии. К.Юнг оказал на него гораздо большее влияние, чем Рене Генон. Его выводы подтверждаются обширным фактическим материалом из сферы этнографии, культурологии, сравнительного религиоведения. Решающее значение для подтверждения его взглядов имеют исследования трансперсональной психологии. Поиски «скрытой» или «утраченной» религиозности, некоего ядра, не поддающегося объяснению, того непонятного и неустранимого нечто, которое указывает на подлинное положение человека в Космосе, того транс-исторического, что открывает религиозный факт через историю и феномены психики, сближали М.Элиаде и К.Юнга, историю религии и глубинную психологию. Религиозное прячется в глубинных пластах психики, бессознательное всегда религиозно, сакральное заложено в глубинные пласты профанной вселенной — таковы выводы обоих исследователей. «Опыт пророков монотеистов может повторяться, несмотря на огромную историческую разницу, у самых «отсталых» первобытных племен; достаточно для этого «осуществить» иерофанию небесного бога… Не существует такой религиозной формы, даже деградированной, которая не могла бы положить начало очень полноценной и связной мистике… Благодаря диалектике сакрального возможна спонтанная обратимость каждой религиозной позиции», — писал М.Элиаде. Это означает, что связные мистические переживания возможны на любом уровне цивилизации и в любой религиозной ситуации, что экстатический опыт определенных привилегированных личностей в «примитивных» племенах часто отличатся той же остротой и благородством, что и переживания великих мистиков Востока и Запада.

Одно из величайших открытий М.Элиаде — его трактовка шаманизма как одной из архаических техник экстаза, которая представляет собой мистику, магию и религию в широком значении этого слова. Фундаментальная работа, посвященная изучению шаманизма, дала ему возможность расшифровать глубинные смыслы современных религиозных явлений.

Крипторелигиозность (бессознательная религиозность) — одно из наиболее важных понятий в концепции М.Элиаде. Его подход к истории религии знаменовал собой важнейший поворот в исследовании духовности. Он — не антрополог, не этнограф, не философ в узком смысле этих понятий. Сам себя он называл «историком религии», исследующим феномен религии как транскультурного феномена, лежащего в основе любой культуры, любой духовной традиции. Каждый человек, по его мнению, религиозен по свой природе. Религия — некая онтологическая основа человеческого существования. Даже те, кто считает себя неверующим, являются носителями «латентных» религиозных и мифологических элементов, способных спонтанно или благодаря специфическим психофизическим техникам возродить подлинную религиозность. Возможность вновь приобщиться к религиозному опыту сохраняет каждое человеческое «Я». Потребность возврата к своей «онтологической родине», к единству с Универсумом, к реинтеграции с Единым — фундаментальная антропологическая потребность, которая реализуется в мистических переживаниях.

С этих позиций совершенно иначе видится роль жертвоприношения, имеющее универсальное значение, ибо оно имеет место в любой духовной традиции. Сакральный смысл жертвоприношения заключается в том, что с его помощью шаман, жрец, священник восстанавливает первичное единство с Универсумом. С помощью жертвы собираются воедино рассеченные члены Первоединства, восстанавливается Божественное существо, уничтоженное в начале времен, чтобы из его тела снова родился Мир. Основная функция жертвоприношения — вновь соединить вместе то, что было расчленено в момент «Большого взрыва», т.е. создание множественного мира из первоначального Хаоса. М.Элиаде обращает внимание на то, что параллельно символическому восстановлению мира, процесс реинтеграции происходит и в том, кто совершает обряды: соединяя, согласно ритуалу фрагменты Всеединства, приносящий жертву человек и сам воссоединяется, восстанавливает целостность своего истинного «Я».

К.Юнг, изучая процесс становления целостности духовно-душевной структуры человека (индивидуации), связывал эффективность ее формирования с возникновением центра (самости), под которой он понимал полноту души. При этом самость представлялась ему не только как центр, но и вся периферия, включающая как сознательное, так и бессознательное; но одновременно самость и центр этой полноты, так же как Эго есть центр сознания. Трансформацию процесса индивидуации К.Юнг связывал с символикой мандалы, выступающей одновременно специфическим «инструментом» собирания и центрации души и своеобразной картой-схемой Универсума. Медитация на мандалу по своей функции и структуре аналогична практике жертвоприношения, сакральный смысл которых — преодоление противоречий (т.е. дихотомической структуры мира) и возвышение к целостной реальности. К.Юнгу также принадлежит заслуга раскрытия сакрального смысла поисков «философского камня» алхимиками, которые, в ходе опытов манипулируя различными физическими веществами, трансформировали духовную субстанцию — собственную душу, проводя ее через определенные стадии индивидуации.

Таким образом, анализ К.Юнга и М.Элиаде показал, что в рамках различных культур были разработаны различные способы трансформации личности, различные техники экстаза, различные психотехники. Не случаен их интерес к Востоку, ибо именно там сложились религии «чистого опыта».

Как представитель традиционалистской генерации М.Элиаде в эволюции европейской духовности видел нечто схожее с «двойным грехопадением»: первое он связывал с победой иудео-христианской духовности, что обусловило отпадение от примордиальной традиции и потерю связи с Первоединым, формирование «разорванного» религиозного сознания. Второе «грехопадение» связано с потерей религиозности, массовой рационализацией, атеизацией и с переходом к неверию, в результате чего религиозность «опускается» в глубины бессознательного, приобретает латентный характер, перестает осознаваться как потребность и потенция. Восток же, согласно воззрениям традиционалистов, живет, еще не совершив «грехопадения». Изучая санскрит и индийскую философию в Калькутте, М.Элиаде впервые столкнулся с живым религиозным опытом. Восточный человек, как выяснилось, считает Реальность иллюзией, среди которой можно, однако, найти некоторые проявления Высшей, или Священной Реальности. Проявление священного в мирском, сакрального в профанном М.Элиаде называл иерофанией (т.е. проявлением священного). «Современный представитель западной цивилизации испытывает определенное замешательство перед некоторыми формами проявления священного… Мы никогда не сможем понять полностью парадокс, заключенный во всякой иерофании, пусть даже самой элементарной. Проявляя священное, какой-либо объект превращается во что-либо иное, не переставая при этом быть самим собой, т.е. продолжая оставаться объектом окружающего космического пространства. Священный камень остается камнем; внешне он ничем не отличается от других камней. Зато для тех, для кого в этом камне проявляется священное, напротив, его непосредственная, данная в ощущениях реальность, преобразуется в реальность сверхъестественную. Иными словами, для людей, обладающих религиозным опытом, вся Природа способна проявляться как космическое священное пространство. Космос, во всей его полноте, предстает как иерофания», — писал он в работе «Священное и мирское».

Истоки и смысл современной ментальной революции. Обуздание бессознательного. К.Г.Юнг становление «современного» «западного» сознания рассматривал через призму взаимодействия сознательного и бессознательного в психике человека, разрыв  которых  послужил основой трансформации западной души. Еще до эпохи  Реформации душа западного человека  обладала определенной цельностью и относительной уравновешенностью. Несмотря на изъяны, христианство вместе со своим антиподом — сатанинской символикой, обеспечивало  нейтрализацию иррациональных и разрушительных психических сил.

В результате Реформации, Просвещения и индустриальной революции психика европейского человека окончательно диссоциировалась. Подавление бессознательных импульсов разумным началом привело к возникновению массовой души и коллективной психической инфляции, на уровне социума изоляция и  атомизация индивидов породили массового человека и  коллективистское общество. Окончательная десакрализация сознания  предельно «приземлила» человеческое существование. Мистические корни религии были окончательно подорваны. Поэтому для представителей философского Просвещения, усиленно пропагандировавших представления о религии как «суеверии» или прямом обмане, были созданы идеальные условия. Возникшие представления о душе как tabula rasa, дискредитировали внутренние, глубинные истоки религии: расхожим стереотипом стало рассмотрение религии как чего-то внешнего, по-сю-стороннего, «земного». Лишенная связи с глубинными фундаментальными основами психика  атомизированного индивида была максимально подвержена коллективным  неврозам, создававшим ментальные предпосылки для тоталитарных структур.

К.Юнг отмечал, что в Европе христианство первоначально нашло отклик главным образом среди примитивных людей: раскалывая душу варвара надвое, оно подавляло более низкую, темную часть души,  давая возможность «просветлить», «окультурить», «цивилизовать» темную ее часть, которая  продолжает ожидать следующего этапа «одомашнивания» (термин К.Юнга).

К аналогичным выводам пришел и Д.Бэлл, писавший в своем фундаментальном исследовании «Культурные противоречия капитализма»: «Диалектика высвобождения и обуздания всегда давала о себе знать в истории западного общества. Идея высвобождения возвращает нас к дионисийским празднествам, вакхическим пирам и разгулу, гностическим сектам первого и второго веков… Великие исторические религии Запада явились религиями обуздания. В Ветхом завете подчеркивается особое значение закона, а также выражается страх перед необузданностью: связью высвобождения с вожделением, сексуальным соперничеством и убийством. Этот страх является страхом перед лицом демонического — бешеного исступления (экстаза) плоти и преступления границ, отделяющих человека от греха».

В Новом завете, который отменяет закон и провозглашает любовь, отразилось новое состояние души западного человека,  которому предписывалось открыть свободу уже  не в «нижнем», а в «верхнем» — духовном  — измерении. Д.Бэлл считал, что в западном обществе религия сыграла две важнейшие функции: она служила заслоном от демонического, стремилась к разряжению демонического путем выражения его символических значений; во вторых, она обеспечивала преемственную связь с прошлым. Двумя этими способами религия определяла каркас западной культуры на протяжении почти всей ее истории. Поэтому Д.Белл поворотным пунктом европейской культуры считал  процесс деградации  и исчерпания «теологического» значения религии, (т.е. ослабление «репрессивности» в отношении низменного, демонического, а по К.Юнгу — бессознательного, «тени»).

Культура модернизма высвободила демоническое из-под диктата религии, вновь установила с ним связь, открыла ему шлюзы, освободила ему первоначально «эстетическое пространство». Вместо его усмирения, она стала благоволить к демоническому, исследовать его, упиваться им и рассматривать его как первоисточник специфического характера творчества. Но этот процесс начинается уже  в середине Х1Х века, с ним следует связывать третий раскол в сознании европейцев.

Реформация. Второй крупный раскол сознания европейцев    произошел в эпоху Реформации. Протестантские конфессии религиозную ответственность за спасение взвалили на самого человека Отмена исповеди и отпущения грехов обострили моральные конфликты, отяготили индивида проблемами, которыми раньше занималась церковь. Спасение гарантированное до этого ритуалом, имеющим силу, благодаря священнослужителям, после отмены основных таинств, оказалось личным делом. Метод спасения люди должны были искать сами. Но вера не есть метод, вера — это харизма, благодатный дар. Протестанты, не обладавшие харизматической верой, с усиленной активностью ищут системы, с помощью которых вера может быть обретена. Спрос на доктрины, обещавшие хоть  какой-то ответ высшей силы, был обусловлен потерей протестантизмом связи с глубинными религиозными источниками.

Просвещение. Конфликт веры и знания затронул и католиков: не случайно с ХVII века утверждается в европейской культуре новый вид веры — вера в Разум, вера в Науку и вера в Прогресс. Картезианство (как стиль мышления) может быть рассмотрено как характеристика  сообщества единоверцев, у которых Разум выступает главным объектом поклонения.  Христианство, дискредитированное в эпоху Реформации, как в католической, так и в протестантско-рационалистической ипостаси, начало катастрофически терять свой авторитет в качестве инструмента индивидуации (в Юнговском понимании). На этом этапе исторического развития бессознательное в психике западного человека становится все в большей степени «безнадзорным», «бесхозным», а, следовательно, хаотичным и неуправляемым.  Таким образом, обратной стороной рационализации сознания явилась общая невротизация человека, психическая анархия. Вытесненные в бессознательные сферы элементы крайне грубого, жестокого и неистового свойства составляют взрывоопасный материал для психики, ибо всегда остается возможность «реванша». Накопление «горючего» материала в сфере бессознательного может обернуться внезапной катастрофой. Именно этим объясняется лавинообразный рост разнообразных культов, помешательств, увлечений,  «-измов». К.Юнг считает, что именно всякого рода «-измы» в современную эпоху представляют вытесненные  в бессознательную сферу иррациональные влечения, персонифицированные некогда темными и жестокими божествами. Это и  есть  суррогаты прежних богов.

Безграничное доверие к Разуму и основанный на нем индивидуализм обернулся унификацией и идентификацией индивидуального сознания с коллективным сознанием, находящим себе воплощение в «-изме» избранного меньшинства, это усиливает групповую идентификацию с силами  коллективного бессознательного и порождает «массовую душу». Следование рационалистическим принципам Просвещения неизбежно приводит человечество  к катастрофе.  К.Юнг, был  убежден,   что жизнь и мир не являются рациональными. «Иррациональная полнота жизни научила  меня не отбрасывать ничего и никогда… следовательно, разум и воля, которая ищет опору в разуме, действительны лишь до  известного   предела» — писал он.

Рационализация  сознания и расколдовывание природы делали неизбежной рациональную форму психотехник, которые западный человек мог бы использовать для воссоединения со своим бессознательным.

Индустриальная революция. Третьим фактором европейской истории, осуществившим окончательный разрыв  сознания с бессознательным, была индустриальная революция, воплотившая в жизнь идеи Просвещения. Высокомерие и даже кичливость Разума неизбежно приводит к третированию бессознательного. Укрепление власти над внешним миром оборачивается  потерей  господства над собственным бессознательным. Человеческая психика попадает в замкнутый круг: сознание, стремящееся завоевать мир,  а также подавить собственное бессознательное, получает ответные «удары»  из сферы бессознательного, разрушающие как психику, так и внешний мир, ибо реализуются они в деструктивных формах.

Окончательная потеря связи с природой, Космосом, Универсумом происходит в огромных городских конгломератах, в которых, по словам К.Юнга, человек теряет всякий живой, здоровый инстинкт, в том числе  и инстинкт самосохранения.

Результатом развития европейской культуры является массовый человек — человек, изолированный от Природы, социально изолированный от других людей, изолированный от глубинных религиозных истоков, а также изолированный от собственного бессознательного и инстинктов, и в силу этого подверженный массовым психическим эпидемиям. Для нашего анализа   наиболее значимым является вывод К.Юнга о том, что современный западный человек отрезан от собственного  бессознательного, а западная религия не способна больше служить отдушиной для иррациональной и бессознательной жизни души, которая находит себе выход в иных формах.

Один из крупнейших современных исследователей религии Р.Белла утверждал, что даже в самых развитых обществах нижний слой примитивного и архаичного все еще очень силен: он господствует в жизни многих людей и присутствует в глубине души каждого. Поэтому любое крупное современное общество представляет собой лабораторию для изучения всех мыслимых типов религиозной ориентации, взаимодействие которых может привести к глубинным трансформациям психики. (Белла Р. Основные этапы эволюции религии в истории общества // Религия и общество. Хрестоматия по социологии религии. М., 1996. С. 676).

«Великая оккультная революция». Именно этими ментальными сдвигами объясняется наступление эры нео-гностицизма, эры «великой оккультной революции», главной особенностью которой являются попытки вернуться к своим онтологическим  истокам, мобилизация нуминозного архетипического  содержания в коллективном бессознательном, в массовой психической инфляции. Инфляция религии как мощного  интегратора души детерминирует важнейшую особенность всякой попытки ее адекватной замены: любое движение  в указанном направлении  приобретает религиозную форму. Для современного человека религия приобрела «внешний» характер: ему уже не кажется, что современные формы религии зарождаются внутри, в душе.  Никакой святой дух не удостаивает его внутренним  откровением, поэтому он примеряет на себя множество новых религий и верований, как примеряют одежды, чтобы тут же сбросить их для более новых, более модных, более «научных», или  более экзотических.

Современный «массовый» человек, архетипическое содержание психики которого приведено самой культурно-исторической ситуацией в активное состояние,  вынужден искать и находить вождя.  Поэтому многие новые духовно-религиозные течения рано или поздно приобретают тоталитарный характер.

Нарастающий интерес ко всякого рода душевно-духовным феноменам, включая спиритизм, теософию, парапсихологию, астрологию, алхимию и т.д. свидетельствует о новой духовной ситуации.  С конца ХVII века ничего подобного не было. Однако еще в большей степени современная духовная ситуация напоминает эпоху раннего христианства, эпоху борьбы за выработку ортодоксальной доктрины и победы над еретическими учениями,  в том числе и над  самым главным врагом  христианства — гностицизмом. Аппарат  глубинной психологии, метод К.Юнга позволяют увидеть за доктринальными перипетиями конкуренцию определенных ментальных установок, поскольку религиозная доктрина — лишь символическая форма, в которой выражено глубинное  архетипическое содержание.

Духовные течения современности имеют много общего с гностицизмом. Если в начале ХХ века четко обозначились два течения — теософия  и антропософия, которые К.Юнг называл «чистейшей воды гностицизмом, ряженным в индуистские одежды», то к концу века гностические течения стали бесконечно разнообразными и  гораздо более массовыми. Они-то и манифестируют почти патологические проявления  из «глубоких тылов души». Гностические системы потому и становятся привлекательными, что они основываются исключительно на проявлениях бессознательного,  а их моральные учения глубоко проникают  в темную сторону жизни. Страстное увлечение этими движениями обусловлено  той душевной энергий, которая больше не может облачаться в обветшавшие религиозные формы. Парадоксальность их заключается в том, что, будучи религиозными по своей природе, они принимают вид научных. «Тайная Доктрина» Е. Блаватской, «духовная наука» Р.Штайнера, «христианская наука» и т.п.  лишь подтверждают, что в рационализированном мире всякая религия находится под подозрением и поэтому нуждается в маскировке.

При всем многообразии и  несхожести внешней формы, доктринальных расхождениях и даже наличии «внутривидовой» борьбы у них у всех есть общий родовой признак  — они сугубо практичны, их важнейшая задачапоиск средств  ментальной трансформации, способов получения «гностического опыта»,  методов изменения психики, изменения взаимоотношения сознания и бессознательного.  Их объединяющий пафос — заменить традиционную (т.е. поверхностную, «внешнюю») веру  архаичной или  современной наукой, способной обеспечить трансформацию ментальных структур психики. Здесь на первом месте стоит особый «медитативный опыт». Гностические течения могут быть рассмотрены как «специфические формы науки, обеспечивающей системную разработку медитативной практики», т.е. это специфическая «прикладная наука» о душе и механизмах ее трансформации. Их пафос может быть выражен формулой: «знать, чтобы действовать».

К.Юнг полагал, что гностическая  волна является проявлением фундаментального психологического закона, действующего как на уровне индивидуальной психики, так и на уровне коллективных форм сознания. Согласно этому закону, когда что-то важное обесценивается в нашей сознательной жизни и поэтому безвозвратно погибает, тогда в  бессознательном возникает та или иная компенсация. Он был уверен, что психика обладает имманентным  свойством самоисцеления. В волне мистицизма и гностицизма, поднявшейся в ХХ веке, выражается попытка коллективной души западного человека исцелиться. Поэтому, согласно открытому им принципу синхронистичности, не было случайным совпадением одновременность двух следующих событий: в то же время, когда в Нотр-Дам была возведена на престол богиня Разума (что было таким же символическим жестом для европейского человечества, как  и срубание дуба Вотана христианскими миссионерами) А.Дюперрон открыл для Европы 50  рукописей Упанишад.

Ускользающий дух  Традиции, как сказал бы Р.Генон, был восполнен духом Востока именно в то время, когда это требовалось для врачевания разрываемой окончательно души западного человека.  К.Юнг  усматривал в этом законе аналогию с законом сохранения энергии в физическом мире. По сути, он сформулировал закон  «сохранения психической энергии»: «Ни одна психическая величина не может исчезнуть без того, чтобы не быть замещенной другой величиной равной интенсивности. Это — фундаментальное правило, которое постоянно подтверждается в каждодневной работе психотерапевта и никогда не обманывает ожиданий… Душа народа — это всего лишь несколько более сложное образование, чем душа индивидуума. В одном из своих аспектов она неиндивидуальная, а наоборот, унаследована от народа, от коллективности и даже от всего человечества. Так или иначе, мы являемся частью единой, всеобъемлющей души, или Homo maximus, если цитировать Сведенборга», — писал К.Юнг.

«Очарование душой».   К.Юнг был абсолютно уверен, что западный человек находится на пороге новой духовной эпохи, смысл которой он выразил метафорической формулой — «очарование душой». На раннем этапе грандиозной ментальной трансформации инстинкт самосохранения европейцев направляется наружу и присваивает восточную теософию и магию; но он также направляется и внутрь, и, благодаря психоанализу, заставляет рассматривать темные стороны души. Но теософия и психоанализ лишь переходные или эмбриональные стадии развития, из которых со временем должны появиться новые и более зрелые формы. Грубые подражания Востоку  и раскапывания души в рамках психоанализа, которые больше походят на крупномасштабные канализационные работы — всего лишь болезни роста. Для такого тонкого наблюдателя как К.Юнг было совершенно ясно, что ментальная революция уже началась, но проходит она медленно и незаметно. «В то время как мы переворачиваем вверх дном материальный мир Востока своей технической мощью, Восток приводит в смятение наш духовный мир своим превосходящим душевным опытом и искусством… В то время как мы одерживаем верх над Востоком снаружи, он, возможно, прочно захватывает нас изнутри», — писал он. «Очарование душой» вызывает новую самооценку, переоценивание фундаментальной человеческой природы. Пессимисты видят в этом процессе признаки упадка и окончательного разложения, оптимисты смотрят на него с надеждой.

Восток и Запад. Для понимания фундаментальных различий между психической культурой Востока и Запада принципиальное значение имеет разработанное К.Юнгом представление об интровертности и эсктравертности. Изучая психологические типы, он обнаружил личностную разнонаправленность:  экстраверты стремятся во внешний мир, тогда как интровертам присуще стремление внутрь себя, замкнутость, созерцательность, обращенность к глубинным пластам собственного «Я». Если вначале К.Юнг применял эти характеристики  для описания индивидуальных личностных различий, то, столкнувшись с  восточным мирочувствованием,  он нашел возможным экстраполировать их на описания ментальных структур, которые сложились в различных культурах.  Восток, по его мнению, опирается на психические реальности, на psyche, как на главное  и единственное в своем роде условие существования. Это типично интровертивная точка зрения, которая противоположна типичной для Запада экстравиртивной точке зрения. Интроверсия — это «стиль» Востока, традиционно-восточная коллективная установка; экстраверсия — «стиль» Запада.  На Западе интроверсия воспринимается как нечто аномальное, болезненное, нежелательное, тогда как на Востоке отрицается ценность экстраверсии, воспринимают ее как ложную жизненную позицию, как существование в сансаре — в цепи бесконечных перерождений.

Как та, так и другая психологическая установка эксплицирована в определенных религиозных установках. Так,  экстравертный западный тип во многом обусловлен синтезом двух мощных экстравертных традиций: иудо-христианской и античной. Собственно, экстравертная установка рельефно выражена в Библии: в представлениях о Боге-творце, Демиурге всего сущего, Субъекте, порождающем объективный мир, Трансцендентном Боге, отъединенном от мира онтологической пропастью, активном и деятельном Начале, произвольно манипулирующем результатами собственного творчества. Персонифицированное, личностное Божество «обречено» быть экстравертом. А поскольку сотворил Бог человека по образу и подобию своему, и повелел «обладать и владычествовать ему над рыбами морскими и птицами небесными, и над скотом, и над всею землею (Бытие; 1,26-28); и поселил человека в саду Эдемском, чтобы возделывать его и хранить его» (Бытие; 2,15), то человек, принадлежащий  иудео-христианской традиции, экстравертную установку в латентном виде получает в религиозно-мировоззренческой «упаковке», и реализует ее в своей жизнедеятельности, не осознавая ее специфики.

Вторым важнейшим компонентом, детерминирующим экстравертную европейскую установку, была античная культура, в основе которой лежали представления о материальном, вещественно-скульптурном, эстетическом Космосе и телесном человеке как микрокосме, что убедительно доказал Лосев А.Ф. в работах об античной эстетике.

С полной правом можно назвать экстравертность ментальной установкой, формой коллективного бессознательного, ибо ею пронизывается вся культура социума, и мирочувствование даже тех, кто давно забыл о своих религиозных истоках (атеистах, коммунистах и т.п.).  К.Юнг указывал, что сентенция Тертуллиана — «душа по своей природе христианка» — до сих пор остается актуальной для европейского человека, хотя и не в религиозном, как он предполагал, а в психологическом смысле. Благодать для христианина всегда приходит извне, исключения составляют мистики, для которых Бог, одновременно и трансцендентная и имманентная Сущность, которая обнаруживается в душе в интуитивном акте постижения, ведущего к просветлению, озарению. Однако, как известно, мистические течения считались еретическими и вытеснялись ортодоксальной христианской установкой. Таким образом, христианская установка разрывает  связь сознания с бессознательным, особенно с темными, теневыми сторонами души, которые персонифицируются с Сатаной, Дьяволом, Люцифером, бесами, нечистой силой и т.д. Выход на поверхность сознания темных сторон души (архитипической «тени») для европейской ментальности крайне болезненно, воспринимается как патология, нарушение психической нормы.

Совершенно иная картина создается восточной психической установкой: Восток, как указывал К.Юнг, весьма терпимо относится к низшим состояниям духа, в которых человек, терзающийся своими грехами подавляет их верой во всемогущих богов, которые, если внимательно к ним присмотреться являются ничем иным, как майей — покрывалом заблуждения, иллюзией, сотканным разумом самого человека. Восточный человек умеет «манипулировать» и даже «играть» с низшими проявлениями собственной души, избавляться от них, трансформируя собственное бессознательное, именно потому, что для него psyche — это всепроникающий дух (Дао, Брахман, Сущность Будды, Ум Будды, Дхарма-Кайа и т.п.), любое существование есть ее эманация, а все индивидуальные формы неизбежно возвращаются снова в нее.

Эта базовая психологическая установка близка установке архаического, мифопоэтического, магического сознания, в основе которой лежит ощущение мощной космической силы, (во многих языках она называется «Мана»),  которая пронизывает всю природу восточного человека — его мирочувствование, мировоззренияе, поступки, вне зависимости от религиозной принадлежности. Человек Востока максимально близок к нуминозному. Представления о Космических энергиях («прана», «ци», «рейки» и т.п.) не только не являются умозрительными, но функционируют как сложнейшие ментальные  процедуры «перехода» от «Я» к Универсуму. Поэтому взаимодействие с ними является фундаментальной характеристикой восточного человека.

Ментально ориентированный вовне человек Запада Реальность находит в мире, восточный человек — в себе. Западный человек околдован «десятью тысячами вещей», он видит отдельное, он в плену у «Я» и у объекта, он избавился от ощущения единого корня всякого бытия. Восточный человек переживает мир отдельных вещей и даже собственное «Я» как сон,  он чувствует, что онтологически укоренен в праоснове. Если бы перед каждым из них была поставлена задача  — «подражать Христу», то западный человек воспринял бы Христа как «образец» в его «предметном», «человеческом» аспекте, т.е. скорее как модель для подражания, как нравственный образец и канон добродетели (за исключением мистиков, которые в подражание Христу культивировали в себе «внутреннего человека»). Восточный человек попытался бы в себе воссоздать духовное единство Христа с Высшим принципом (Отцом), восстановить в себе изначальную целостность, которую К.Юнг называет  «самостью». И если западный путь ведет человека ко все большей расщепленности его психики, то восточный путь гарантирует возможности сохранения целостности. Благодаря этому значение «атмана», «души», «самости» на Востоке неизмеримо возрастает, а на Западе падает чуть ли не до нулевой отметки.

На 3-м международном симпозиуме «Диалог цивилизаций: Восток — Запад» (Москва, 1997 г.) ряд исследователей отмечали, что индийская и китайская цивилизации, несводимы к западной, они внеположны европейскому пониманию, не укладывается в круг привычных на Западе универсалий и оценочных критериев. Китайская религия, например, как и китайская ментальность вообще, не поддается анализу и описанию в терминах, описывающих религию в качестве феномена душевного настроения или духовного творчества. Ее генезис и функции определяются изначальным и безусловным  параллелизмом двух иерархий: бытийной (небесной, космологической) и социальной (властной, государственной). Китайская религиозная культура непроницаема для объективирующего западного сознания. Ее можно исследовать, но идентифицировать себя с нею невозможно. Испытать состояние посвящения в ее сакральную идентичность  можно только двумя путями: или с помощью нетрадиционной «модальной методологии», преодолевающей методологические каноны запада, или внедряясь в нее «путем зерна» (В.Ходасевич), т.е. постепенно прорастая  в ее сущность и, тем самым, освобождаясь от ограничений западной ментальности.

Аксиомой признан параллелизм  цивилизационных признаков Востока и Запада, существенно затрудняющих диалог между ними. Так,  различие ментальных структур проявляется в том, что в китайском и индийском традиционных обществах понятие справедливость, характерное для Запада на Востоке попросту отсутствует, точнее несет в себе принципиально иное содержание. Если в западной нормативной системе справедливость понимается как нормативный порядок взаимоотношений между людьми, сознательно учреждаемый и закрепленный в регламенте секулярного права, то для индийской и китайской цивилизаций справедливость как и вообще благо, есть восстановление  нарушенного сакрализованного социально-природного баланса.

Эволюция европейской культуры в процессе десакрализации, рационализации, секуляризации привели к многочисленным «подстановкам»: подлинной Реальностью для европейского человека могли стать власть, деньги, статус, собственность, прибыль, техническое могущество, здоровье, истина, прогресс, гуманизм, равенство, свобода, демократия и т.д.  Принятие их в  качестве высшей ценности, как показал Э.Фромм, приводит к идолопоклонству, к религиям авторитарного типа.

Ментальные установки Востока и Запада настолько различны, что никакой реальной возможности заимствования или даже его целесообразности К.Юнг не предвидел. Если конфликт и допускает какое-то решение, то только иррациональное. Однако не следует строить крайне ненадежные мосты над зияющей пропастью. Более того, К.Юнг предупреждал об опасности заимствования. «Вместо того,  чтобы подражать духовным техникам Востока и имитировать их чисто христианским способом, приобретая тем самым искусственную, вынужденную установку, намного целесообразнее было бы выяснить, присутствует ли в нашем бессознательном склонность к интроверсии, подобная той, что стала главной духовной основой Востока. Тогда бы мы могли создавать нечто на собственной почве и своими собственными методами. Если же мы непосредственно заимствуем что-либо у Востока, то тем самым даем волю нашей западной ненасытности, еще раз подтверждая, что «все лучшее существует вовне» и нужно взять его извне и заполнить им наши опустошенные и бесплодные души. Как мне кажется, мы действительно научимся чему-то у Востока только тогда, когда поймем, что psyche достаточно богата сама по себе и нет никакой необходимости заполнять ее снаружи. Тогда мы почувствуем себя способными к развитию, источник которого в нас самих… Однако мы не можем начать этого, пока не научимся справляться с собственной категоричностью и гордыней. Принятие восточной установки поколебало бы специфические христианские ценности, и нельзя закрывать на  это глаза. Чтобы новая установка была аутентичной, она должна оставаться укорененной в нашей истории и достигаться полным осознанием христианских ценностей, а также конфликта между этими ценностями и интровертивной установкой Востока. Мы должны прийти к пониманию ценностей Востока изнутри, а не снаружи — искать их в себе, в своем бессознательном. И тут мы откроем для себя, как велик наш страх перед бессознательным, насколько сильно наше сопротивление ему», — считал К.Юнг. Он не знал, каким путем произойдет интеграция этих разных ментальных установок, но об опасности механического переноса восточных психотехник на европейскую почву указывал довольно часто.

То, что Восток называет «разумом» имеет большее сходство с «бессознательным», чем с разумом как его понимают на Западе, т.е. отождествляют с сознанием, вернее даже с Эго-сознанием. Для человека Запада невозможно существование без Эго: если нет Эго, то  нечего и нечем осознавать, отсутствие наблюдателя делает невозможным само наблюдение. Нет свидетеля — и невозможно свидетельство. Для восточного мышления элиминация Эго не представляет затруднений. Эго не играет на Востоке ту роль, которую оно играет на Западе. Разработанные на Востоке процедуры легко избавляют человека от Эго. Именно это подтверждает, что европейский разум (тип сознания) не идентичен восточному, и поэтому  не является универсальным. Восточное мышление гораздо менее Эго-центрично. Хатха-Йога служила средством обуздания деятельности Эго, а высшие формы йоги, в которых полагается достижение «самадхи», культивирует такое состояние разума, в котором Эго или распадается, или совсем перестает существовать. С «сознанием» в западном понимании, на Востоке соотносится более низкая ступень — «авидья» (санскр. — неведение, т.е. заблуждение, первоначало зла и страданий в жизни, так как оно не позволяет видеть истинную сущность вещей, негативная сторона эго-центризма). С юнговским «коллективным бессознательным» соотносится скорее всего состояние «боддхи» — просветленный разум.

Восток знал, как поступать с внешним миром, но он тщательно культивировал способы отвращения от многочисленных иллюзорных форм «майи», и потому он умеет убегать от внешнего мира в глубину бессознательного. Запад культивировал бегство от бессознательного к внешним природным формам, и потому в конечном итоге совсем потерял к нему дорогу. Истина Запада должна быть согласована с внешним миром, истина Востока рождается в глубинах духа. Наука Запада предполагает кумулятивность развития, системный характер, высокую степень теоретизирования, наука Востока имеет рецептурный характер, здесь  доминируют  прикладные аспекты. В этой области Восток выглядит весьма инфантильным. Однако достижения Запада в области психотехник не могут идти ни в какое сравнение с достижениями Востока.

Европеец в сравнении с восточным человеком выглядит духовной посредственностью, ибо его психологические механизмы защиты не могут уберечь его от психологических эпидемий (будь то коммунизм или фашизм). В рамках западной культуры бессознательное практически никогда не осознается, потому апелляция к нему невозможна без профессиональной помощи (к индивидуальному бессознательному — благодаря психоанализу, к коллективному — благодаря аналитической психологии).  В восточной культуре индивидуальное обращение к бессознательному является общепринятым, хотя его механизмы вырабатываются под контролем «виртуозов психотехники» — гуру. Если развитые психотехники ориентированы на сотрудничество с бессознательным, то западная экстравертная рационалистическая установка все в большей мере провоцирует конфликт с ним.

Йога и Запад.  Использование западным человеком психотехник, выработанных в рамках восточной культуры, К.Юнг считал  опасным, поскольку раскол западного ума с самого начала делает невозможным сколько-нибудь адекватное осуществление йоги. Всякая попытка становится или исключительно религиозным делом, или чем-то вроде тренировки тела, дыхательной практикой. Западный человек с легкостью все обращает в «технику». Поэтому практикующие йогу европейцы не восстанавливают единство и природную целостность, как это происходит на Востоке. Индиец никогда не забывает ни о теле, ни об уме, тогда как европеец забывает то одно, то другое. Индиец не только  не забывает о собственной природе,  но помнит также, что он сам есть природа. И это знание дается традицией, религиозным воспитанием.  Европеец, имея знания о природе, практически ничего не знает о собственной натуре. Для индийца знание метода, позволяющего ему контролировать высшую силу природы внутри себя, представляется благословением. Для европейца подавление собственной природы, и без того разорванной, добровольное превращение себя в какого-то робота показалось бы чистейшим адом.

Йога, тренируя различные части тела, соединяет воедино тело и дух, одновременно подключает их к Космосу, в результате индивидуальное сознание поднимается до сознания Космического. Никакой самой «научной» психотехнике это недоступно. Поэтому практика йоги невозможна без тех идей, на которых она основывается. Йога не метод, а способ бытия, фундаментальные принципы которого разрабатывались, совершенствовались и передавались на протяжении тысячелетий. «Изучай йогу, — советовал К.Юнг европейцу, —  и ты многому научишься, но не пытайся применять ее, поскольку мы европейцы, попросту не так устроены, чтобы правильно употреблять эти методы. Индийский гуру все тебе объяснит, и ты сможешь во всем ему подражать. Но знаешь ли ты, кто применит йогу? Иными словами, знаешь ли ты, кем являешься, как ты сам устроен?».

Йога  освобождает сознания от всякого порабощения,  при этом используется богатейшая метафизическая и символическая мысль Востока, которая, выражая многие части и аспекты бессознательного, уменьшает его потенциал. Понятия, которые используются при этом, например, «прана», нагружены всей полнотой метафизики, и не выражают только когнитивный аспект. Если индиец «знает», что такое «прана» не разумом, а всем своим существом, то европеец «знает» лишь умом, следовательно, он лишь имитирует восточное «сознание». С одной стороны, европеец не может выразить адекватно свой собственный опыт на языке Востока, а с другой стороны, пользуясь метафизическими восточными понятиями как «отмычкой» к собственному бессознательному, вторгаясь в него случайно, не соблюдая «техники безопасности», которая с детства известна людям Востока, он может нанести собственной психике непоправимый вред.

Об опасностях «растворения» в восточной культуре писал и В.Уоттс: «Если человек Запада вообще способен понять и использовать восточные пути освобождения, для него чрезвычайно важно сохранить свой научный ум, иначе он провалится в болото эзотерического романтизма, поджидающее всех недостаточно осторожных».

Интересную метафору предложил японский филолог Мори Дзедзи, который образно сравнивал европейский тип личности с яйцом в скорлупе, а японский — с яйцом без скорлупы. «Яйцо в скорлупе» имеет твердую, лишенную эластичности внешнюю оболочку. Поскольку внутренность яйца защищена скорлупой, ее трудно разрушить. Зато когда давление извне превосходит допустимые пределы, яйцо мгновенно лопается. Так как внутренняя часть заключена в скорлупу, каждое яйцо выглядит отдельным предметом, который можно автономно перемещать в пространстве и наделять собственным именем. Пыль пристающая к гладкой и твердой скорлупе, не проникает внутрь и легко стирается. По внешнему виду невозможно распознать, не испорчено ли яйцо, но внешняя защита в известной мере предохраняет его от загрязнения. Напротив, «яйцо без скорлупы» мягко и эластично. Не защищенное скорлупой, оно сравнительно легко, оно сравнительно легко разрушается, но не от внезапного удара, а медленно, поддаваясь давлению извне. Поскольку такое яйцо относительно аморфно, ему нельзя присвоить имя и переносить с места на место без сосуда. К нему легко пристает пыль, которую трудно удалить: зато через окружающую его мягкую пленку легко распознать начавшееся разложение. Следуя этой модели, можно сделать вывод, что «Я» европейца отгорожено твердой оболочкой разума от бессознательного, для погружение в которое необходимо «сломать» преграду «твердой идентичности».

«Мягкая идентичность» восточного человека дает ему возможность легко менять форму, приспосабливаться к обстоятельствам, выдерживать такие психологические перегрузки, какие немыслимы  для человека  Запада. В этом случае «Я» отгорожено тонкой перегородкой от бессознательного, которое всегда «под рукой», легко достижимо, легко управляемо, и которое практически сразу включает механизм компенсации и самозащиты. Как только давление «извне» исчезает, многоуровневая психика приходит в прежнее состояние.

М.Элиаде выявил два типа мышления: мышление на уровне сакральности, изначально присущее человеческой природе, и мышление на уровне профанного, мирского опыта, которое возникает в процессе десакрализация мира, расколдовывания (М.Вебер) природы. Восток сохранил опыт «сакрального»  мышления, благодаря религиям, максимально тесно связанным с бессознательным — религиям «чистого опыта». В «сакральном» мышлении преобладает космогоническая символика, поэтому оно дает иное, чем у современного человека, видение мира, при котором он воспринимается как «живой» и «открытый». Другими словами, любой предмет никогда не является только этим предметом, кроме того, он еще знак или место пребывания чего-то другого, некоторой Реальности, превосходящей уровень существования самого предмета.

Например, обработанное поле является чем-то большим, чем просто участок земли, оно одновременно является и телом Земли-Матери, лопата при этом воспринимается как фаллос, но при  этом не забывается, что она одновременно и орудие труда; вспашка — как механическая работа, выполняемая орудиями труда, созданного человеком, и как сексуальное соединение, предшествующее оплодотворению Матери-Земли.

Если Космос воспринимается как проявление Сакрального, а человека как неотъемлемую его часть, тогда и труд будет обладать литургическим значением и ценностью. Десакрализованный Космос, воспринимается десакрализованным  сознанием как «естественный» феномен, и для того, чтобы вновь соединиться со Священным остается единственное средство — причастие. Человек, обладающий «сакральным» мышлением, причащается к Сакральному посредством любого вида деятельности.

Девизом западной экстраверсии можно считать: «Нет ничего в разуме, чего бы не было в чувствах», девизом восточной интроверсии — «все во всем». К.Юнг считал, что необычные переживания единства, т.е. мистические переживания  «все во всем» возрастают по мере ослабления контроля сознания. Источником таких переживаний являются невербальные архаичные знания о существующей в бессознательном связи всех вещей. Высшей доблестью Запада является абсолютная подконтрольность психики сознанию, йога дает возможность контролировать даже бессознательное, благодаря некоей высшей инстанции, таким образом, восточная и западная психика иерархизированы по-разному. Достоинство западного человека заключается в способности быть абсолютно преданным объективным целям, для восточного человека преследование объективных целей равносильно проклятию сансары. «Самадхи» — состояние просветления, полное отключение разума, высшее достижение восточного человека — человеку Запада представляется фикцией, пустой фантазией или психической патологией.

Спектр сознания.  И, наконец, проблема прстранственно-временной локализации психики (души) на Востоке и на Западе рассматриваются по-разному. Традиционным для западного сознания являются представления о том, что мозг (тело) является местом обитания психики, на Западе «Эго» человека «скрыто за кожей», а потому обособлено как от других «эго», так от собственного тела. Открытие К.Юнгом феномена «синхронистичности», нашедшее подтверждение в трансперсональной психологии, подрывают устоявшиеся привычные для Запада стереотипы. На Востоке изначально существовали представления, что душа не локализована в теле, что индивидуальный разум может сливаться с Разумом мировым.

К.Юнг не идеализировал ни одну из ментальных установок, скорее он относился к каждой из них как к версиям развития человеческого Рода, как к различным вариантам Универсального эксперимента, и видел их односторонность: одна недооценивала мир сознания, другая — мир Единого Разума. В своей односторонности они обе теряют половину Космоса. Одна в своих крайних проявлениях порождает активизм, направляющий мир к катастрофе, другая порождает пассивность и убегание от мира, смирение с темными сторонами человеческой жизни, социальное прозябание. Что же касается возможности заимствования Западом величайшей мудрости  Востока, то вывод К.Юнга был категоричным: духовное развитие Запада шло совсем иными путями, чем на Востоке, и потому оно создало, пожалуй, самые неблагоприятные условия для применения Йоги (под которой имелись в виду все многочисленные и отличающиеся друг от друга восточные методы трансформации психики). К.Юнг считал, что Запад со временем изобретет «собственную йогу», и так же как  Р.Генон, предполагал что мост с Запада  на Восток будет построен с опорой на заложенный христианством фундамент.

Сценарии встречи с бессознательным.   К.Юнг видел, по крайней мере, три сценария воссоединения религиозных догматов и символов с глубинным содержанием бессознательного. В первом случае, человеку не следует вдаваться в глубинный анализ собственного бессознательного, и ему следует обратиться к образам и символам, связанным с его духовной традицией и попытаться с их помощью установить связи с собственным бессознательным. В том случае, если это совершится безболезненно, К.Юнг призывает, что называется,  «не дразнить собак».  Оставаясь в рамках традиции, человеку необходимо восстановить энергетику религиозных символов, прожить их как бы заново. Только в том случае, когда религия почти и или совсем не может выполнить посредническую роль, необходимо установить прямую и непосредственную связь с бессознательным.

Однако, если религиозный, к примеру, христианский, миф настолько одряхлел, что стал просто пустой оболочкой и не обеспечивает больше связь с собственным бессознательным, необходимо попробовать использовать глубинный анализ, способный обеспечить осознание ограниченности и относительности символов собственной традиции, ощущение того, что любая религиозная традиция и любая символическая форма уходит корнями во внутренний мир души. В этом случае христианская символика может быть дополнена символами, близкими к этой традиции, например, гностической.

Третий сценарий, который в конце ХХ века, очевидно, стал наиболее распространенным, характеризуется тем, что возвращение к старой религиозной традиции оказывается нежизнеспособным, поскольку приходит в противоречие с потребностью личностного роста и духовного развития. Если вернуться к давно оставленной духовной традиции невозможно (например, к детским религиозным переживаниям), если не удается приобщиться к традиции, символы которой не обеспечивают связь с глубинными пластами бессознательного (например, когда бывшие атеисты не могут полноценно  приобщиться к символам христианства), необходимо «прямо взглянуть в лицо божественному», посмотреть, как оно выражает себя в непосредственных проявлениях бессознательного.

К.Юнг осознает опасность непосредственной встречи с глубинными пластами бессознательного, но считает, что  другого пути для личностного роста у человека просто не существует. Вот почему он, относясь  весьма почтительно к христианской традиции, тем не менее, советует выходить за ее пределы в том случае, если ее символы потеряли свою силу. Если символы не могут служить указателем на пути к «божественному» (согласно первому сценарию), то их следует или заменить (второй сценарий), или вовсе отбросить (третий сценарий).

Культурно-историческая практика показывает, что сегодня множество людей не принимают символы, опосредованные традицией, в которой они родились, а сами традиции отгораживают их последователей от жизни, к которой призваны приобщить. В этих условиях потребность в непосредственной связи с «божественным» становится крайне настоятельной.  К.Юнга не радует такое положение, ибо непосредственная связь с «божественным» крайне опасна, особенно в случае, когда  традиция, в рамках которой были выработаны средства психологической самозащиты, неофитами самонадеянно отбрасывается. Таким образом, человеку, который остается «один на один» со своим бессознательным, безболезненная встреча с ним не гарантируется. Не зная об этом, многие охотно и беспечно откликаются на призыв медитировать, заниматься религиозной «практикой». На этой почве вырастают многочисленные религии Нового века.

Гностический ренессанс или неогностицизм? Как считает известный немецкий католический теолог Ганс Кюнг, современное общество находится на переходном этапе, когда на смену новоевропейской просвещенческой парадигме приходит постмодерная парадигма, в рамках которой человек и общество, мир и Бог в очередной раз рассматриваются в совершенно иной «совокупности убеждений, ценностей, технических средств». Происходящие изменения имеют характер не просто изменение настроений, но вообще фундаментальную и долговременную трансформацию взглядов на мир.

Постмодернизм представляет собой своеобразную рефлексию нового мирочувствования, он детерминирован формированием новых ментальных структур. Это процесс связан с тем, что маятник европейской истории прошел от точки максимального религиозного напряжения в эпоху Реформации к религиозному минимуму ХХ века, и в начале ХХI века входит в зону новой религиозности, сущность которой составляет анти- и постхристианство. Протестантские движения так называемой «третьей волны» — харизматические движения, на которые с равным ужасом взирают и православные, и католические, и протестантские ортодоксы, подрывают христианство «изнутри», в то время как восточные неорелигии разрушают его «снаружи». Результатом взаимодействия этих двух тенденций является возникновение неоязычества явно оккультного толка, связанного с массовыми видениями, чудесами, исцелениями, коллективным трансом, медитацией, получением «даров святого духа» и т.п.

Харизматические секты, растущие поразительно быстрыми темпами в силу своей созвучности оккультным потребностям, не только не противостоят оккультизму, но являются его передовым отрядом. Возникли как бы два типа оккультизма: оккультизм слегка замаскированный под христианство, и оккультизм открыто антихристианского толка. Однако различия эти поверхностны, несущественны, второстепенны. Оккультисты призывают к себе на помощь космические силы — «энергии», «духов», «иерархии», и действительно, управляют ими. И если массовый атеизм представлял собой лишь «заблуждение», некий «религиозный обморок», «религиозное дежавю», «религиозное невежество», «религиозный спад», то оккультизм, формирующий новый тип ментальности (человека так называемой «шестой расы»), представляет собой краеугольный камень нового этапа в развитии человечества. Оккультизм является ключом к пониманию новой эпохи, которую именуют «Эпохой Водолея», «Нью Эйдж», «Эпохой Матери мира», «Эпохой Будды-Майтрейи» и т.п.

«Троянский конь» харизматизма или харизматический ренессанс? Псевдохристианское язычество. Современные харизматические культы привлекают, прежде всего, тем, что их руководители поистине творят чудеса. Вот как описывает их один из основателей харизматического движения Джон Уилбер: «Стоит чудотворцу «Слова жизни» (название секты — Ю.Н.) взмахнуть пиджаком — и вот уже десятки людей падают на пол, сраженные силой «святого духа»… Об этом феномене, когда люди падают на пол и иногда лежат на спине или на животе по несколько часов, известно нам не только из сообщений истории Церкви. Он случается часто и в наши дни, Случается, что такое состояние длится от 12 до 48 часов. Случаются ситуации весьма драматические, когда так падает пастор или духовный руководитель. Как правило, многие действительно повергаются в Духе ниц и продолжают лежать на животе. Были случаи, например, когда один пастор на протяжении почти часа бился ритмически головой о пол» (Цит. по: Диакон Андрей Кураев. Протестантам о православии. М., 1997. с.46).

Современное харизматическое движение получило распространение, прежде всего в католическом и протестантском мире, а оттуда пришло в православный мир. Начало же его поистине символично, ибо восходит к самым истокам ХХ века, когда в канун нового года методистский пастор в Топике (штат Канзас США) с группой учеников пришел к выводу, что тайна силы апостольского христианства кроется в «говорении на языках», которое, как они думали, всегда сопровождало приятие Святого Духа в Деяниях апостолов. Приходя все в большее возбуждение и напряжение, первооткрыватели решили молиться до тех пор, пока они сами не получат «крещение Святого Духа и вместе с ним — «говорение на языках».  31 декабря 1900 года они молились целый день, пока одна из участниц не предположила, что в церемонии не хватает одной простой детали — «возложения рук». Пастор возложил руки на голову девушки, и она сразу обрела дар «говорения на неизвестном языке». За три последующих дня было несколько таких крещений, в том числе и самого пастора и двенадцати священников различных исповеданий. Движение быстро охватило штат Техас и стало распространяться по миру. В настоящее время оно насчитывает около 10 миллионов приверженцев.

Встреченное сначала с неприязнью, «Харизматическое возрождение» к концу века добилось официального или полуофициального одобрения всех основных вероисповеданий. В США католические священники одобрили это движение в 1969 году, с тех пор на «харизматические» конференции собираются представители миллионов американцев. Римско-католические страны в Европе также с восторгом восприняли харизматическое движение, свидетельством чего является крупнейшая конференция в Ирландии в 1978 году, на которой присутствовали тысячи ирландских священников.

Симптоматично, что незадолго до своей смерти папа Павел VI принял делегацию харизматических лидеров и заявил, что сам он тоже пятидесятник. Харизматическое движение может быть верным индикатором нового мирочувствования, связанного с массовым распространением способности к потрясающему переживанию, которое называют «крещением Святого Духа (или «Святым Духом»), сопровождающимся способностью к исцелению, говорению на языках, пророчеству, выходу в «иные» сферы. Большинством сущность происходящего не осознается, не рефлексируется, переживания «крещения» настолько сильны сами по себе, настолько тщательно психологически предварительно подготовлены руководителями, что у участников практически не возникает никаких сомнений в том, что на них снизошел Дух Божий, что они действительно удостоились Божьих Даров. Психологическая атмосфера движения настолько напряжена и настолько специфична, что сам вопрос о ее специфике или источнике воспринимается как кощунство, святотатство, хула на самого Бога.

Характерной особенностью харизматического движения является его раздробленность, но за многообразием и пестротой культовой практики, противоречивостью догматических установок, чуть ли не ярмарочными,  зазывными названиями (как, например, «Собрание Бога», «Церковь Бога», объединения «Пятидесятницы» и «Святости», группы «Полного Завета», организации «Огонь Пробуждения», «Новое поколение», «Дверь в Небо» и т.п.) скрывается фундаментальная объединяющая основа, которая и детерминирует экуменические поползновения. Это основа — открытые в ходе богослужебной практики новые способности человека, выявленные паранормальные потенции.

Харизматическое движение получило широкое распространение в либеральных общинах как протестантского, так и католического толка, однако не новая, неожиданная, смелая или экстравагантная обрядность является их специфической характеристикой. Не «месса под гитару», не «богослужебные дискотеки», не «литургические эксперименты» объединяет множество различных сект и деноминаций. «Многие удивлены, что Святой Дух может посещать также и разные ответвления исторической Церкви… и тем доказывается, что Бог превыше всех верований, и что ни одно из верований не пользуется монопольным правом на него», — пишет лютеранский пастор-харизматик. Именно получение «Святых Даров» дает возможность найти путь к объединению христиан разных традиций в основном на местном уровне, не устраняя догматических разногласий и не добиваясь сближения в богослужебной практике. Получение «даров Святого Духа» — та платформа, на которой формируется благосклонное отношение к восточным традициям, тот мост, по которому христиане любой из конфессий могут переходить на позиции восточных культов.

Харизматические культы и неорелигии ориентального толка в этом свете могут рассматриваться по аналогии с сиамскими близнецами. Медитация и «получение Святых Даров» — их фундаментальное объединяющее начало. Поверхностные догматические разногласия могут быть устранены, если верующие пришли к единству в Святом Духе. Внешние церковные различия отбрасываются в сторону, если едина «практика» воссоединения со Святым Духом. Достаточно признать, что «излияние Святого Духа» в принципе доступно каждому человеку, что и определяет движение Востока и Запада к некоему новому надкультурному, надконфессиональному единству. Но в таком случае, действительно, стирается грань между христианами и язычниками. Харизматические движения претендуют на открытие новых способов излияния Божественной Благодати, обнаружение новых способов связи с Богом. Вследствие этого по-новому выглядят сугубо богословский спор о приоритете «миропомазания» или «рукоположения», за которым кроется спор о реальном проявлении силы духа, о реальной практике введение в то состояние, в котором человек может обрести дар «Святого Духа».

Анализ механизма возникновения такого состояния показывает, что оно отнюдь не возникает спонтанно или произвольно, а может быть вполне организовано, преднамеренно вызвано с помощью профессионально выполненных приемов. К таким, часто используемым приемам, можно отнести: сосредоточенную групповую молитву, непрестанное повторение одной фразы (индивидуальная или коллективная «мантра»), преднамеренное бормотание нечленораздельных, выдуманных, бессмысленных слогов, которые служат «отмычкой» к таинственной области, где происходит «говорение на языках». Они представляют арсенал психологических и физиологических приемов, близких к шаманской практике погружения в транс. Ортодоксальные богословы настаивают на нехристианском характере практики харизматического движения именно потому, что в ней отсутствует практика раскаяния и исповедания своих грехов, но мощно проявляется гордыня, чувство самодостаточности, самоудовлетворенности.

Но более внимательный анализ показывает, что практика харизматиков совпадает с практикой медиумов  в проявлениях способности к ясновиденью, гипнотизму, «чудесному» исцелению и другим паранормальным способностям. Медиумическому целительству можно научиться и натренироваться, оно связано с определенной системой приемов. Они могут быть получены по наследству или благодаря контакту с тем, кто обладает такими способностями, даже благодаря чтению специальной оккультной литературы. Многие медиумы утверждают, что их дар не связан со сферой сверхъестественного, а происходит из той области натурального, которая практически неизвестна.

Православные ортодоксы и консерваторы настаивают на том, что медиумы обращаются в сферу «падших духов», что Бог запретил человеку общение с оккультными областями (Втор.18,10-12; также Левит 20,6). (см. Встреча с неизвестным. Сверхъестественный мир и реальность. Киев.1994) а контакты с оккультными явлениями не имеет ничего общего с христианским стремлением к спасению души.

У православных есть авторитетный автор — епископ Игнатий Брянчанинов, который еще в ХIX веке разработал учение о «прелести» как особом виде духовного заблуждения. Одна из разновидностей «прелести» — когда душа стремится к наслаждениям святыми и божественными чувствами, будучи совершенно к ним не подготовленной. «Прямое слияние с Богом без предварительного очищения покаянием вводит плотских людей в экстатический восторг и опьянение, достигнутое без труда, без раскаяния, без распятия плоти. Западные исследователи (Кох К. «Оккультное рабство», Кох К. «Между Христом и Сатаной», Серафим Роуз. «Православие и религия будущего». и др.) отмечают близость практики медиумизма и харизматических культов. Так, спиритизму — наиболее грубой и вульгарной формой медиумизма, присущи следующие черты:

1. Пассивность: медиумической практикой в принципе может овладеть всякий, кто научится представлять свое тело, ощущение и интеллект «в распоряжение приникающего в него или руководящего духа», т.е. входить в транс.

2. Единодушная вера: все присутствующие должны быть настроены с симпатией, чтобы поддержать медиума. Когда этой симпатии и гармонии, а также добровольной отдачи и отказа от своей воли нет среди участников «круга», сеанс не удается. Важно количество участвующих в эксперименте: чем их больше, тем больше они нарушают гармонию, необходимую для введения медиума в транс.

3. Все присутствующие «берутся за руки», образуя магический круг. Путем такого замкнутого кольца каждый участник снабжает энергией определенную силу, которая передается медиуму. Однако такой круг нужен не очень сильному медиуму, Е.Блаватская, сама будучи медиумом, высмеивала примитивную практику спиритизма, когда она позже столкнулась с более сильными медиумами Востока.

Необходимая спиритическая атмосфера обычно создается искусственными приемами (пение гимнов, прослушивание музыки, совместная молитва и др.)

Но те же закономерности можно обнаружить и в сеансе целительства у пятидесятников. Американский доктор «Кашпировский» — Оруэлл Робертс с помощью настоящего «магического круга» из людей, настроенных симпатически, создающих гармонию и кладущих руки на телевизор во время его передач, производил «чудесные исцеления», которые удавались даже в том случае, если пациенты только выпивали стакан воды, стоящий на телевизоре (расплачиваясь, правда, потом за это психическими и физическими расстройствами). Все предписания, необходимые для спиритического сеанса, оказываются выполненными и в богослужебной практике харизматиков.

  • Ø Пассивность так завладевает некоторыми общинами, что они полностью отказываются от церковной организации и от всякого распорядка богослужения, а во всем абсолютно подчиняются указаниям «духа».
  • Ø Общность веры предполагает особый настрой ожидания «харизматических» феноменов всех присутствующих. «Крещение Святым Духом» обычно проводится в небольшой комнате, с небольшим количеством участников, уже знакомых с подобными переживаниями. Присутствие хотя бы одного, кто отрицательно относится к процедуре, достаточно для того, что бы крещение не произошло. Даже один человек может нарушить процесс взаимного индуцирования.
  • Ø Спиритический «магический круг» соответствует «наложению рук» у пятидесятников, которое производят только те, кто уже прошел «крещение» и испытал состояние «говорения» на языках. У спиритов им соответствуют медиумы.
  • Ø «Харизматическая», как и «спиритическая» атмосфера создается с помощью суггестивных гимнов и молитв, хлопанья в ладоши, танцев, создающих эффект нарастающего возбуждения, сходного с опьянением, подготавливающего переход в транс.

Анализ культовой практики неорелигий восточного толка («Сознание Кришны», «Аум Сенрикё», «Белое Братство» и др.) показывают, что эти компоненты являются необходимыми для введения в коллективный транс, хотя в каждом отдельном случае ритуальная сторона выглядит в достаточной степени разнообразной. В свою очередь, практика подобных сект восходит к традициям языческих индуистских обрядов. Можно с полной определенностью сказать, что харизматические движения открыло целый набор медиумических приемов, помогающих войти и оставаться в таком психологическом состоянии, когда «чудесные дары» становятся привычными. Другими словами, «наложение рук», которое является условием достижения состояния «говорения на языках», является передачей медиумического дара теми, кто уже получил его и стал медиумом. Крещение «Святым Духом» является медиумическим посвящением, своеобразной инициацией.

Харизматическое возрождение сливается с оккультным движением и восточными религиями, знаменует собой побеждающее язычество. Двухтысячелетнее шествие христианской религии к началу ХХІ века сменяется языческим мирочувствованием. Пятидесятничество, наиболее яркая форма «одержимости духами», как известно, зародилось на задворках сектантского христианства в результате религиозного эксперимента, оно узаконило в среде христиан «престижные переживания» дешевого и легкого посвящения — без покаяния, без осознания собственной греховности. На заре своей туманной юности христианство запретило контакты с оккультным царством, считая его царством бесов, демонов, низших сил. Зов этих сил И. Брянчанинов называл «прелестью», «духовной похотью», «искушением». Психологическим их эквивалентом является духовное самодовольство, самоуспокоенность, пассивность.

Сбываются пророчества великих философов-провидцев. «Бог умер!» — утверждал более ста лет назад Ф.Ницше, предвидя крах религии Модерна, религии эпохи Просвещения. А «Новое Средневековье», о котором писал в 20-х годах Н.А.Бердяев, явственно угадывается в религиях Нового Века («Нью Эйдж»), в основе которых лежат религиозные устремления, откровенно игнорирующие христианство, и обращенные к доисторическим и внеисторическим традициям.

Кризис разума оказался сопряженным с эррозией веры. Это дает основание предположить, что человечество вступает в эпоху глобальной ментальной революции.

Особенность религий эпохи постмодерна  проявляется в феномене получив­шем название «мультирелигиозный постмодернизм», установления не единства, но мира среди религий. Человечество накопило необозримое множество форм религиозного опыта, неисчерпаемо богатство религиозных идей и представлений, бесконечно богата их проблематика. История религии неизбежно должна была пройти по пути «религиозного провинциализма» (Г.Кюнг) — притязания на универ­сальность с позиции отдельной «истинной» религии.

«Религиозный универ­сализм» предполагает сознание ограниченности любой религии в ее претен­зиях на универсальность. Только такая позиция дает возможность плодо­творной встречи, которая дает повод представителям различных религий вы­сказать наиболее плодотворные идеи, глубочайшие открытия, результаты постижения.  Представители религиозного постмодерна  требуют, чтобы взаимная конфессиональная вражда уступила место благожела­тельности, взаимное пренебрежение — пониманию, конфронтация — диалогу, безапелляционность — вдумчивому исследованию и диалогу. Однако «универ­сализм» несет в себе опасность  эклектики   и  релятиви­зма, следовательно, требует диалектического синтеза.

С полным правом можно сказать, что у истоков «универсализма» стоял Лейбниц, бывший горячим сторонником примирения христианских церквей и стремившийся к объединению культур Востока и Запада. Во время свидания с Петром I в 1711 году Лейбниц заявил, что связующим звеном могла бы служить Россия.

В ХХ веке Г.Кюнг сформулировал  принципы религиозного синтеза следующим образом: «Не высокомерное, проникнутое сознанием исключительности своей миссии и отрицающее свободу верований провозглашение «нашего Бога»! Ибо ограни­ченный, чванный и нетерпимый партикуляризм, с порога отвергающий во имя Единого Бога все другие религии, стремление любой ценой вербовать сторонников, не гнушаясь методами нечестного соревнования — проистекают из слишком примитивных представлений не только о чуждых религиях, но и о Евангелии. Не сваливание в кучу всех и всяких богов без учета всего, что их раз­деляет, не эклектическое смешение, которое под видом примирения противо­речий сводит на нет вопрос об истине! Ибо агностически релятивистский, разлагающий и парализующий мысль индифферентизм, готовый одинаково одобрить и санкционировать все религии с их божествами, быть может, и приносит вначале успокоение и даже удовлетворение, однако, в конечном счете, его безразличие к мыслящим людям составляет чувство глубокой неудовлетворенности, потому что он упраздняет все масштабы и нормы.

Но самосознательное, отнюдь не своекорыстное исповедание и возве­щение истинного единого Бога для всех людей в различных религиях —  исходя из той открытости, которая есть нечто большее, чем снисходи­тельная уступчивость и согласие приспособиться, открытости, которая не отрекается от собственной убежденности, но и не понуждает к опре­деленному ответу, которая обращает критику извне в самокритику и одновременно усваивает извне все положительное, которая не разруша­ет в религиях ничего ценного, но и не приемлет ничего лишенного цен­ности. Итак,  христианство с его Богом должно нести свою скромную, свободную от амбиций службу среди мировых религий в диалектическом единстве признания и отстранения, как критический катализатор и точка кристаллизации их религиозных, нравственных, философских, аскетических и эстетических ценностей» (Г.Кюнг. Существует ли Бог. с.285-286).

Мистика и мистицизм. Еще одной важной особенностью развития современного религиозного сознания  является  нарастание мистических учений и практик. Анализируя многообразие религиозного опыта, многие исследователи (У.Джемс, А.Ричль, Ф.Гейлор, Р.Отто и др,) различали два, существенным образом различающиеся, типа религиозности, которые подучили название мистическое и профетическое богопочитание, или, по Р.Отто, «мистика» и  «благочестие». На Западе, где доминирующую роль играла профетическая ре­лигия, религия откровения, благочестия — религия Ветхого и Нового заве­тов, существовала также мистическая религия. Такой тип веры представлен в Упанишадах, в строго монистическом варианте индуизма — учении Шанкары, в буддизме Хинаяны, у Плотина.

В христианстве она получает разви­тие у Псевдо-Дионисия. В языческом мире, мистика являлась важнейшим компонентом мистерий, в которых принимали участия посвященные – «мисты», т.е. «сомкнувшие уста». Мистической является религия, которая «за­мыкает уста», запрещает говорить о сокровенном, охраняет свои духовные сокровища от профанов, с одной стороны, и «закрывает уста, глаза, уши», с тем, чтобы уйти от реальности внутрь себя, постичь сокровенное в ре­зультате бегства от внешнего мира.

Мистика представляет собой такой способ Богообщения, при котором человек оказывается нераздельно слит с божеством, устраняется дуализм внешнего мира, исчезает «Я» и «не-Я»,  «субъект» и «объект», а человеческая субъективность растворяется, ис­чезает, тонет в бесконечной стихии Божества. Исследователи, в том чис­ле и религиозные, чаще всего связывали активизацию мистических настроений с закатными состояниями общества, кризисом традиционной религиозно­сти (например, мистерии в Египте, даосизм в Китае, орфики и неоплатоники в Греции, Упанишады в Индии). Профетические религии возникают также на гребне кри­зисов, но связаны с конкретной личностью — Заратустра, Моисей, Мухам­мед.

Ф.Гейлор (1892-1967) — католический, а позднее лютеранский теолог и исследователь религий в своем фундаментальном труде «Молитва» (1918) характеризует два типа религиозности. Их различает психический опыт, лежащий в основе: мистический опыт — родившееся из пресыщения жизнью отрицание нормальной привязанности к жизни, полный отказ от готовности жить и действовать, безоглядная самоотдача бесконечному, венец и вершина которой составляет экстаз.

Основной опыт профетической религиозности представляет неограниченную волю к жизни, неуклонное стремление утвердить, усилить, возвыс­ить чувство жизни, сознание того, что тобой владеют и руководят не­кие ценности и задачи, желание осуществить эти идеалы и достичь этих целей. Без сомнения, это описание совпадает с тем, что К.Юнг назвал позже «интравертностью» и «экстравертностью», обращенностью внутрь себя или вовне.

Различна коренящаяся в психическом опыте основная установка, многообразно проявляющаяся в отношении к истории, авторитету, греху, спа­сению, этике, обществу, культуре, к потустороннему. В мистической ре­лигиозности — это пассивная, непротивленческая, квиетистская, созерца­тельная. Мистик хочет погасить свою волю и аффекты, ибо купить блажен­ство экстаза можно ценой отречения, отказа, умерщвления воли к жизни, ухода в тишину и молчание. Основная установка профетической религиоз­ности — активная, требовательная, домогающаяся: аффекты возгораются, воля жизни утверждает себя,  торжествует победу даже во внешнем поражении, она бросает вызов самой смерти и уничтожению. Из глубочайшего унижения и отчаяния выламывается, восстает, рожденная упрямой волей к жизни, вера — несокрушимая убежденность, гранитная стойкость, от­важная надежда, не умирающее упование.

Профет, пророк — это воитель, это тот, кто прорубает неустанно себе путь из отчаяния к уверенности, из томительной неопределенности к ясному смыслу, из уныния к мужест­ву жить, от страха к надежде. Несомненно, что Ф.Гейлор дает великолепные  психологические «портреты» восточного и западного типов ментальности, особых типов отношения к миру, воплотившихся в стремлении сохранить гармонию мира и не-участии, не-деянии,  в первом случае, и в активном овладении миром, преобразовании и подчинении — во втором.

Существует различие и в Богопознании. Бог мистической религи­озности — это сокровенный Бог, пребывающий в вечном покое. Само по­нятие «Бог» — лишь рационализация экстатического состояния слияния с Абсолютом. В момент экстаза мистик перестает чувствовать свою разделенность с миром, Я и Бог сливаются в неразличимое Целое, проис­ходит восхождение или возвращение к некоему Первоединству. Внешний мир исчезает, целостность переживается как истинное бытие, выход из которого, возвращение к первоначальному состоянию воспринимается как засыпание, или погружение в мир иллюзий (Майа в Веданте).

Экстаз — полная деперсонализация, также имперсонален и Бог, в котором растворяется индивидуальное  «Я», лишенное признаков человекообразия, абсолютно безлик («Я» — «Тот»), (Я = я). Состояние экстаза — погружение в абсолютную пустоту, в которой бытие лишается всяких содержаний. Я воспринимается как беспредельное и беспредметное. О нем ничего нельзя сказать. Я в такой же мере «Все», как и «Ничто». Состояние экстаза нельзя понять, нельзя постичь, нельзя передать словами, оно постигается молчанием. Переживаемое как высшее, бесконечное блаженство, представляется Бла­гом. (Экхарт, Лао-цзы,  Чжуан-цзы, Филон, Плотин, гностики, Августин).

Бог профетического благочестия есть Бог открытый, всегда действую­щий, мыслящий, волеющий, страдающий, любящий и т.д. Этот Бог — не не­подвижное и бескрайнее единство, но живая сила, не пребывающая в ти­шине и покое, но волевая деятельность, не отдых, а труд, не высшее бытие, а высшая Жизнь. Переживание Божьего всемогущества, Совершенства, Благодати не уничтожает себе тождественности и может быть выра­жено в чувствах страха, любви, благоговения, человек в своем отноше­нии к Богу не теряет «чувство ранга» (И.Ильин), даже тогда, когда он поднимается до свободного, сотворческого отношения к Богу, Совер­шенная мудрость, Милосердие, Любовь вызывают надежду и веру.

Бог мистиков — безличен, это «голая», «чистая» бесконечность. Бог профетического сознания — антропоморфен в своих духовных проявлениях он Абсолютное Существо

Без сомнения, в типологии Божества воплотились различные типы личнос­ти характерной для западной культуры — индивидуалистической, автоном­ной, атомизированной, дискретной, с одной стороны, и личности «размытой», «континуальной», «коллекти­вистской», «нелокализованной», что характеризует человека Востока, — с другой.

«Новая телесность» и  «Ренессанс духа». Одним из проявлений постмодерной культуры является возрождение культа тела, или «новая телесность». «Будущее всегда вокруг нас – как и прошлое. События далеко отбрасывают назад свою тень. От прошлого остаются следы: будущее говорит знамениями. Только язык их понимать трудно. Мир полон еще не рожденных, рождающихся форм: их лес шумит, заглушая шелест осыпающихся листьев прошлого. Нерожденные формы бесконечны, разнообразны, противоречивы. Они ведут между собой непрекращающуюся борьбу за жизнь. Многим из них суждено умереть до рождения, недоносками царства идей… Срыв культуры возможен во всякий момент ее жизни», — писал как бы иллюстрируя синергетический подход к историческому процессу Г.Федотов.

Одним из таких отблесков будущего он считал  глубинный сдвиг, меняющий человека в самом существе его природы. С одной стороны — возрождение тела, становящегося все в большей мере средством наслаждений. Существо с литыми мышцами и маленьким мозгом завоевывает культурное пространство. Воин, атлет, предприниматель живет по законам спорта, который становится не забавой или зрелищем, но своеобразной религией. Идея рекорда, отвлеченного, бесцельного, уродует личность, бесконечно отдаляет от идеала гармоничности.

С другой стороны — отходящая эпоха, для которой была характерна душевность, освобождает не только тело, но и скованные силы духа. Они дремали веками, погруженные в тину душевности, научная психология до ХХ века не подозревала об их существовании. И вот теперь они вырвались наружу в форме восточного гностицизма, церковной мистики и научного, эмпирического знания. В самих себе люди обнаруживают силы, казавшиеся им магическими и таинственными. Еще в 30-е годы Г.Федотов отмечал, что в мире происходит возрастание количества людей, одаренных таинственными способностями  внушения, ясновидения, телепатии. Создается впечатление, что человек перерождается прямо на глазах, раскрывая почки новых чувств и сил, которые были до этого доступными лишь для редкого духовного опыта. Материализм убивается эмпирически, и в недрах самой механической из цивилизаций начинают действовать могущественные энергии духа. Другими словами, происходит ренессанс тела и ренессанс духа. Телесная аскетика йоги, ставшая одним из важнейших элементов современной культуры, призвана сделать из тела послушный инструмент духа, использовать естественный механизм телесных движений для духовного пробуждения. Будучи одним из крупнейших специалистов-знатоков русской святости, Г.Федотов предупреждал об опасности вырывающихся духовных энергий, лишенный Духа Святого, человек становится добычей темных сил, подобно тому, как маг из господина духов становится их рабом. Обнаружив симптомы духовной болезни, он, подобно Н.Бердяеву, видел спасение в православии, в церкви, как носительнице важнейшего для христианства пафоса свободы.

В условиях формирования постмодернистской цивилизации установ­ку на радикальные изменения молодежь сконцентрировала в культурном пространстве, связан­ном с собственным телом и его потребностями. Появились даже технологии «Bоdу bulding», культуристика, пластическая хирургия, с помощью которых  изменяют фигуру, цвет глаз, кожу и даже пол. Бодицентризм свидетельствует о появлении в современной культуре нового антропологического типа, отличного от того,  который существовал в начале ХХ века.

Бодицентризм — это симптом фундаментального кризиса христианского мировоззрения, связанного с реанимацией язычества. Культ тела, его желаний, потребностей и инстинк­тов коррелируется с характеристикой человека нового типа, как сильного и свирепого неокочевника, нацеленного лишь на вы­году и добычу, свергающего все храмы и религии в своей душе.

Язычество (или неоязычество) конца XX в. воспроизвело весь набор соответствующих ритуальных действий, придав им совре­менную форму: кровавые жертвоприношения, физическое наси­лие, освящение эротики и секса (их ритуализация) и т.д. Можно сказать, что язычество «признает» чело­века только в той его части, что «ниже сердца». Сердце, дух, душа, интеллект — эти атрибуты христианской культуры — воспри­нимаются как «рудименты» чего-то далекого и несколько стран­ного. Ночные эротические, порнографические телепрограммы взяли на себя своеобразную функцию организаторов массовых оргий на манер дионисийских, но с несравненно большим числом участников. Однако если языческий культ фаллоса был предельно символичен и за ритуальными фаллическими действиями скрывались тайные смыслы, связанные с плодородием, здоровьем, судьбой и т.д., то современный секс не имеет никакого тайного смысла. Его назначение слишком явно и примитивно — воздействовать на животную чувственность человека. Своеобразной формой «бесконтактного эротического массажа» стала порнография, предельно расширившая сферу своего обитания в современной культуре.

Нынешнее постмодерное неодионисийство не имеет никаких глубинных смыслов и символического предназначения. Бессмысленность секса выражает в полной мере суть постмодернистского созна­ния, которое отказывается не только искать смыслы, но и брать на себя функции гаранта их существования. И если за сознанием всегда признавалась способность «высветить», обнаружить то, что скрыто «за» явлениями — Бог, Разум, Истина и т.д., а его интеллектуальная энергия направлялась на поиск глубинного, связую­щего все смыслового единства, то к концу XX в. сознанию  предписывается  единственное предназначение — деструкция всякого смысла вообще.

Неоязыческий, нехристианский характер культуры XX в. проявляется практически во всех видах искусства. Например, аван­гардисты пытались выявить скрытые под слоем современной христианской культуры докультурные символы, искали сакральные знаки абсолютного начала, известные архаике, пытались вернуть мир в какое-то архаически-магическое единство. Неоязычество проявило себя в творчестве многих деятелей русского Серебряного века (см.  Слободнюк С.Л. Идущие путями зла… Древний гностицизм и русская литература 1880-1930 гг.  С-Пбг., 1998).

В начале ХХ века композитор А.Н.Скрябин попытался выразить в своей музыке языческое обожествление мира со всеми его несовершенством и злобой. Язычество не ощущает, в отличие от христианства, зла в демонизме. «Язычник любит своих демонов, молится им; ему немыслимо уничтожить их или лишить силы. Наоборот, демонизм в язычестве — начало религии и красоты, и верующие — в интимном союзе с ним. Таков и Скрябин, любящий все демоническое, сам себя называющий злом, но видевшим в нем лишь свою силу и красоту. Тогда зло уже не зло, тогда оно — стихия божественная. Слушая А.Скрябина, хочется броситься куда-то в бездну, хочется ломать и бить, убивать и самому быть растерзанным… Христианину грешно слушать А.Скрябина, …молиться за него — тоже грешно. За сатанистов не молятся. Их анафемствуют», — писал А.Ф.Лосев. Так же воспринимал музыку А.Скрябина и Г.Флоровский, который считал, что мистический опыт композитора безрелигиозен, а в его музыке чувствуется «люциферовская воля властвовать, магически и заклинательно овладевать».

Современную рок-культуру многие рассматривают как превращенную форму самоинициации с соответствующими элементами ритуальности, архаики в коммуникации, оформ­ления внешнего вида участвующих в «рок-обряде».

Итак, культура постмодерна явилась отражением глубо­чайших сдвигов, происшедших в мировоззрении европейцев, которые М.Хайдеггер называл «онтологическим нигилизмом». Смысл его — в отказе от признания существования объектив­ного Абсолюта, Бога, в потере ощущения того, что есть под­линное бытие, которое является основанием жизни и деятель­ности людей. Причем, по мысли М.Хайдеггера, этот «нигилизм» принял всемирно-исторические масштабы и в процесс «онто­логического ничтожествования» вовлечены многие народы нового времени. Это — судьба Европы. «Зловещ и неприютен» «онтологический нигилизм», утверждал философ, но он «зло­вещ и неприютен» еще и тем, что не может назвать свой исток.

Подведем некоторые итоги. Очевидно, в эпоху постмодерна в наибольшей степени претерпевает изменения религиозная жизнь людей. Это выражается в следующих тенденциях:

  • В недрах самой механической и рационализированной из цивилизаций начинают действовать могущественные энергии духа, происходит ренессанс тела и ренессанс духа. Бодицентризм, связан­ный с культом собственного тела и его потребностями, породил целую индустрию технологий «Bоdу bulding», культуристики, пластической хирургии, с помощью которых  люди изменяют свою фигуру, цвет глаз, кожу и даже пол. Одним из мощных проявлений возвращения к культу тела является сексуальная революция.
  • Изменения в сфере духа выразились в отказе от признания существования объектив­ного Абсолюта, Бога, в потере ощущения того, что есть под­линное бытие.
  • Вторая половина ХХ века была ознаменована мощным внедрением Азии в европейскую Историю, а также пробуждением «первобытных» народов, начавших оказывать все большее давление «чуждой», «незападной» духовности. Культурные творения незападных народов оказались не только опасными для европейской ментальности, но могут оказаться гибельными. Многочисленные эксперименты с собственной психикой показали, что даже те, кто считает себя неверующим, являются носителями «латентных» религиозных и мифологических элементов, способных спонтанно или благодаря специфическим психофизическим техникам возродить подлинную религиозность. Возможность вновь приобщиться к религиозному опыту сохраняет каждое человеческое «Я». Потребность возврата к своей «онтологической родине», к единству с Универсумом, к реинтеграции с Единым — фундаментальная антропологическая потребность, которая стала реализовываться в мистических переживаниях.
  • Как свидетельствует исследования, маятник европейской истории пройдя от точки максимального религиозного напряжения в эпоху Реформации к религиозному минимуму ХХ века, и в начале ХХI века входит в зону новой религиозности, сущность которой составляет анти- и постхристианство. Протестантские движения так называемой «третьей волны» — харизматические движения, на которые с равным ужасом взирают и православные, и католические, и протестантские ортодоксы, подрывают христианство «изнутри», в то время как восточные неорелигии разрушают его «снаружи».
  • Оккультизм является ключом к пониманию новой эпохи, которую именуют «Эпохой Водолея», «Нью Эйдж», «Эпохой Матери мира», «Эпохой Будды-Майтрейи» и т.п. «Харизматическое возрождение» к концу века добилось официального или полуофициального одобрения практически всех основных вероисповеданий на Западе. Харизматическое возрождение сливается с оккультным движением и восточными религиями, знаменует собой побеждающее язычество. Двухтысячелетнее шествие христианской религии к началу ХХІ века сменяется языческим мирочувствованием.
  • Новые тенденции проявляется в религиозном движении XX века в виде феномена, получив­шего название «мультирелигиозный постмодернизм», цель которого — установление не единства, но мира среди религий. Человечество накопило необозримое множество форм религиозного опыта, неисчерпаемо богатство религиозных идей и представлений, бесконечно богата их проблематика. История религии неизбежно должна была пройти по пути «религиозного провинциализма» (Г.Кюнг) — притязания на универсальность с позиции отдельной «истинной» религии. В современной культуре доминирует «религиозный универ­сализм», предполагающий осознание ограниченности любой религии в ее претен­зиях на универсальность.
  • Таким образом, кризис директивного (императивного, законодательного) разума оказался сопряженным с эррозией веры. Это дает основание предположить, что человечество вступает в эпоху глобальной ментальной революции.

Ответить

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *